Г Л А В А   4

В О Й Н А

 

Летом  1941 года  мы  собирались ехать в Крым (в Кучук-Ламбат,  где росли розы и лимоны), но из-за политической нестабильности в  конце июня 1941 года решили ехать в Пушкино, на ту же дачу.  Двад-цать второго июня, в Воскресение, явился шофер машины, и я пошла  на первый этаж, чтобы предупредить о том, что мы заберем свой  стол,  который был куплен на дачу и временно стоял в квартире А.Д.Урисон,  любезно согласившейся на это, чтобы не тащить его на шестой этаж  без лифта). Но когда я пришла за ним, на меня накинулись жильцы  этой квартиры:“Какие столы? Молотов выступает! Война  с  Германией!”

Мы все, естественно, были потрясены и не знали - ехать ли в  Пуш-кино? Потом решили: “Будь, что будет! Неизвестно, где будет хуже - в  Москве или за городом!” Однако через несколько дней пришлось  венуться  в  Москву. Хорошо еще, что Михаил Львович Сухаревский  сумел достать машину!

ачались тревожные дни и ночи. По радио, которое было все  время  включено, объявляли о налетах, и надо было спускаться в подвал  на-шего дома и ждать отбоя. Если это было ночью, я быстро одевалась и  бежала в соседнюю комнату, где спали мама и Мариночка, быстро  одевала девочку и, захватив чемодан с  одеждой и диссертацией (!),  помогала всем спускаться вниз по лестнице.

Вскоре нас предупредили, что детей надо вывозить из Москвы и,  если мы не уедем с дочкой сами, то ее заберут и поместят в группу  уезжающих. Одной из таких групп руководила от  детской музыкальной  школы Лена Давыдова. Я ни за что не хотела отдавать никому свою  дочку, и потому мы с мамой решили ехать с ней в г.Бугульму  Та-тарской республики, куда направляла нас Консерватория.

Никогда не  забуду того жуткого ужаса, когда мы собирались  уезжать из Москвы. Правда нам говорили, что это ненадолго, что к осени  мы вернемся, т.к. наши замечательные войска с легкостью разгромят  немцев и, конечно, мы победим их.. Словом,повторялась та же  история, что и в начале революции, что большевики будут у власти  “две недели”! Но вместо двух месяцев прошло почти четыре года до  конца  войны!

Сережа не мог пока никуда уехать, т.к. продолжал работать в  Консерватории. Одно время он был в ополчении под Москвой, но затем  почти всех вернули, а некоторых убили (Шотниева, Мипоза и др.).

Я была настолько в шоке, что не могла собираться. Все делал  Сережа - шил, отбирал вещи и укладывал их. Я боялась,что мама погибнет  в  Бугульме, вместо того, чтобы ехать вместе с консерваторскими  му-зыкантами в Ташкент, как ей предлагали, но она не хотела бросать  меня. Мы не могли таскать тяжелого и взяли только летние вещи.  Даже Мариночка, которой исполнилось девять лет, тащила на спинке  маленький рюкзачок со своим бельем.

Вера с Гулей должны были ехать с нами, но, прийдя на  вокзал, Юра  заявил, что она поедет через некоторое время с ним в Казань, куда  эвакуировалось его учреждение ФИАН (Физический Институт Академии  наук). Пришлось тут же срочно перекладывать вещи по разным  чемоданам. Поэтому мы несколько запоздали занять места.. и пришлось  ехать в разных вагонах - мама на нижнем месте, а я вместе с  Мариночкой вдвоем на верхнем, где я почти не спала, боясь, что девочка  свалится  вниз.

В Бугульме нас поместили в пустую школу (были  каникулы), и мы  все спали на  полу. Затем нас разделили. Одних отправили в деревню

(например Таню Попову с ребенком), а нас вместе с другими поселили  в птицесовхозе, лежавшем в полутора километрах от города.

Там мы втроем получили большую комнату на втором этаже и  там  я  почувствовала себя “мужчиной”, т.е. главой семьи, обязанным  заботиться о престарелой матери и маленьком ребенке. Мне  пришлось  забивать гвозди, возиться с замком, замазывать мылом щели в  стенах,  чтобы к нам не ползли клопы, и, конечно, таскать ведрами воду для  готовки, умывания и мытья посуды, а также ходить в город за  продуктами.

Но самое трудное было работать в поле (когда созрел хлеб).  Вста-вать надо было в пять часов утра и находиться в поле “от зари до  за-ри”. Как сейчас помню свою мольбу: “Когда же ты сядешь,  безжа-лостное солнце!” Я еле успевала поднимать вилами тяжелые снопы и  подавать на приезжающий грузовик. Все тело болело от напряжения.  Потом меня поставили отгребать большой лопатой сыплющееся  зерно,    я не  успевала делать этого - не хватало сил! Мое бедное  горло еле выдерживало пыль от всех этих мытарств!

В конце концов, мне поручили “пасти” нескольких детей сотрудников,  которые успели устроиться в качестве секретарей или бухгалтеров в  конторе. Это были - сын Шуры Николаева (одного из “шаркомиков”) и  его  жены Элли, сын Мирры Сивер и еще несколько других, включая  Марика. Это тоже была нелегкая работа, т.к. в общем дети были  недисциплинированы и убегали от  меня в  лес, а я отвечала за них.

Тем временем, военные дела шли у нас все хуже и хуже. Мы  отступали, отдавая города и деревни по всему  фронту от Балтийского  до Черного морей. Был взят Таллин, Ленинград был в блокаде, Москву  тоже бомбили и я была в отчаянии, не получая от Сережи и Веры  никаких известий и боясь, что их непременно убьют.

Сергей Сергеевич предполагал, что Институт повышения  квали-фикации, где он работал параллельно с Консерваторией, будет  эва-куироваться,  и мы сможем соединиться, но через некоторое время я  получила от него телеграмму такого содержания: “Тамарин скончался,  устраивайтесь”. Это означало, что  Институт, возглавляемый Тамарой  Львовной Беркман, закрыт и Сергей Сергеевич к нам приехать не  сможет. С одной стороны,это было очень печально, но, с другой,  озна-чало, что он пока жив!

Однако на некоторое очень короткое время Сергей Сергеевич все же приехал к нам в птицесовхоз, где он ходил с ружьем, охраняя  курятник! Он метался между Москвой, Бугульмой и Уфой, где были в  эвакуации баба Ли с Татой. Ему пришлось несколько раз пересекать  Волгу, так как потом он был и в Казани, и в Саратове. Из  птицесовхоза  его вызвала Москва, и он снова уехал, оставив нас троих с нашими  трудностями.В конце концов, мы поняли, что жить в птицесовхозе  нельзя - надо перебираться в город и зимовать  там.

Начались  бесконечные  поиски  квартиры.  Почти  все  уже  было  занято  или  не  подходило  нам.  Я  ежедневно,  надевая  непросохшие  ботинки,  до  вечера  уходила  в  город  искать  жилище.  Это  длилось  не  меньше  месяца.  Я  читала  развешанные  газеты  и  понимала,  что  зимовать  нам  будет  трудно. Наконец  нам  повезло.  Жена  пианиста  Григория  Гинзбурга  нашла  себе  более  подходящую  квартиру  и  предложила  нам  занять  свою.

Это  был  дом  на  вершине  холма  на  Водопроводной  улочке,  где  было  всего  несколько  домов,  которые  стояли  на  одной (левой  стороне.  Справа  же  были  огороды  и  начиналась  вершина  второго  холма. Наш  дом  состоял  из  комнаты  с  голландской  печью  и  кухни  с  русской  печью,  где  обосновались  хозяева - Иван  Ефремович  Ефремов  и  его  жена - Татьяна  Петровна.  Наша  комната  была  большая  и  даже,  отделенная  печкой,  была  маленькая,  где  спала  мама,  в которой  Сережа  потом  сделал   этажерку  из  березовых  веток,  связанных  веревками.  Мы  с  Мариком  спали  в  большой  комнате. В  комнате  было  тепло,  .так  как  нашу  печь   топила  хозяйка,  а  воду  из  родника  по  договоренности  носил  хозяин.

Чтобы  прийти  с  базара  домой,  надо  было  подниматься  по  дороге  до  вершины  холма.  Плохо  было  то,  что  все  улицы  и  дороги  были  немощеные  и  на  них  была  глубокая  грязь,  когда  наступала  осень  и  начинались  дожди.  Люди  привязывали  галоши  к  ногам,  потому  что  иначе  они  остались  бы  в  грязи.

Мама  выписала  из  Москвы ( к счастью,  с  нескольких  сберкнижек! ) деньги,  так  как  давали  ограниченное  их  количество (за  что  пришлось  немало  заплатить!).  На  них  мы  и  жили.

Хозяйка,  несмотря  на  приличную  внешность,  оказалась  довольно  жуткой  стервой.  Она  не  разрешала  брать  кипяток  в  термос  на  утро  и  нам  приходилось  делать  это  украдкой.

Я  обычно  ходила  на  базар  за  продуктами  и  покупала  молочные  изделия,  масло,  печенку  и  прочее,  так  как  вначале  в  Бугульме  все  было  дешево.  Потом  цены  возросли  и  основные  жители - татары -  обвиняли  в  этом  нас - приезжих,  а  не  войну  и  Гитлера.

Консерватория  выхлопотала  для  эвакуированных  целый  вагон  с  зимними  вещами  и  в числе  других,  Сергей  Сергеевич  отправил  нам  шубы  и  прочие  теплые  вещи ( а  также  швейную  машину ),  которые  довез  и  сдал  на  руки  Шура  Николаев.  Все  это  было  очень  кстати,  так  как  в  Бугульме  температура  зимой  опускалась  иногда  до  пятидесяти  градусов  мороза.

Здесь,  именно  в  Бугульме,  начался  “зрелый  период”  моего  поэтического  творчества.

Я  почти  около  пятнадцати  лет  не  писала  стихов.  шаркомовская  эпопея,  учеба  в  Консерватории,  педагогическая  работа,  замужество,  рождение  дочки,  аспирантура,  защита  диссертации,  работа  в  Консерватории - все  это  отвлекало  меня  от  сочинения  стихов.

Теперь  же,  в  такой  казалось  бы  неподходящий  момент,  как  война,  я  испытала  неодолимое  стремление  отключиться  от  всех  трудностей  военного  времени.  Этому  способствовали,  несмотря  на  грязь  и  тяжелый  быт,  замечательные  зимние  закаты  и  чистейший  снег,  которого  мы  никогда  не  видели  в  городе.  Так  постепенно  возникла  моя  “Бугульминская  сюита”,  позволявшая  мне  уединяться  в  мир  прекрасного,  в  мир  красоты  природы  и  вошедшая  потом  в  цикл  “Акварели”! 

Сюита  состояла  из  четырех  частей:

Дары  солнца.

Холм.

     Данте-фантазия.

     Песнь  о  Весне.

Все  написанное  было  буквально  срисовано  с  натуры ( откуда  и  название  цикла).  Частично  сюита  заканчивалась  по  памяти  уже  в  Москве.

Пока  же  мы  находились  еще  в  Бугульме.

Через  некоторое  время  к  нам  приехал  сам  Сергей  Сергеевич.  Он  купил  нам  много  мяса,  нарубив  его  кусками  на  всю  зиму,  и  уложил  его  в  запирающийся  на  ключ  ящик  в  сенях,  где  было  морозно.

Я  подстирывала  белье  и  варила в  голландской  печке  молочный  кисель  с  ванилином,  а  мама  варила  в  русской  печке  суп  и  в  нем  мясо.

Сергей  Сергеевич  пробыл  у  нас  недолго.  Его  вызвал  военкомат  и  он  был  мобилизован,  но  не  на  фронт ( поскольку  у  него  была  грыжа ),  а  в  Казань.  Когда  он  еще  был  в  Москве,  он  тушил  на  чердаке  зажигательные  бомбы  в  нашем  доме,  а,  уезжая,  получил  бронь  на  нашу  новую  квартиру,  за  которую  мы  по  совету  М.Л.Сухаревского  платили  ежемесячно,  даже  находясь  в  эвакуации.  Предполагалось,  что  в  Казань  Сереже  придется  идти  пешком!  Я  продала  свое  сиреневое  шелковое  платье  и  купила  ему  валенки,  кроме  того  мы  с  мамой  сшили  для  него  из  сукна  варежки.  Все  это  понадобилось  ему,  но,  к  счастью,  мобилизованных  повезли  в  Казань  поездом.  При  этом  мы  прощались  с  Сережей  тринадцать  раз,  так  как  его  то  забирали,  то  отпускали  на  один  день.

аконец,  он  уехал.

В  это  время  Вера,  Юра  и  Гуля  были  уже  в  Казани.  Они  приняли  Сережу  и  мы  несколько  успокоились,  тем  более,  что  Юре  удалось  устроить  его  научным  работником - акустиком  ФИАНа,  и  у  него  была  бронь.

Под  новый  1942 год  мы  получили  известие  о  том,  что  умер  старший  брат  мамы - дядя  Саша.  Мама  очень  огорчалась  и  говорила: “Нет  братьев  у  меня”  ( как  сказано  в  басне  Крылова ).  Дядя  Саша  в  это  время  жил  уже  в  семье  умершего  ранее  брата  Толи  и  его  жены - тети Люлю - и  она  с  дочкой  Галей  Каменцевой  ухаживала  за  ним.  Все  деньги  дядя  Саша,  уже  не  ждавший  Щербин,  завещал  маме,  что  было  очень  кстати,  а  мебель,  привезенную  в  эту  квартиру,  поделили  и  получили  Каменцевы  и  мы.

Хлеб  нам  давали  по  карточкам  только  черный,  но  мне  удалось  незаконно  втереться  в  госпитальный  магазин  и  получать  кое-какие  продукта ( в  частности  белые  баранки ).  Но  потом  меня  разоблачили  и  изгнали  из  магазина.

Керосин  у  нас  кончился,  и  свечи,  привезенные  Сережей,  тоже  кончились.  В  пять  же  часов  дня  становилось  совсем  темно,  и  мы  ложились  спать,  так  как  невозможно  было  что  либо  делать  в  темноте.

В  Бугульме  произошло  еще  одно  тяжелое  событие.  Мама,  несшая  глиняный  горшок  с  супом,  обварила  себе  ногу,  так  как  горшок  почему-то  развалился.  Врачи  отказались  к  нам  приходить,  так  как  мы  были  приезжими.  Пришлось  лечиться  своими  средствами.  Когда  нога  поправилась,  мама  обварила  себе  вторую  ногу,  так  как  я  на  минуту  поставила  на  пол  кипящий  чайник,  а  мама  именно  в  этот  момент  вскочила  и  налетела  на  него.  Началось  все  сначала.  Нога  должна  была  быть  открытой,  а  комната  не проветривалась(не  было  форточек),  и  всюду  была  пыль.  К  счастью,  на  этот  раз  невестка  хирурга  Земляницкого  принесла  маме  нужные  лекарства.

Еще  одна  неприятность  произошла  со  мной.  На  базаре  у  меня  вытащили  мамину  сумку  с  деньгами,  кошельком  и  хлебными  карточками.  Чуть  ли  не  на  две  недели  мы  были  лишены  хлеба,  но  Татьяна  Петровна ( спасибо  ей! ) снабдила  нас  испеченным  ею  домашним  хлебом.

Мама  была  близка  к  отчаянию,  думая,  что  мы  навсегда (почти  без  средств  и  без  рояля ) останемся  в  Бугульме.  Я  же,  ложась  спать,  говорила  ей: “Ну  что  ж!  Еще  на  один  день  мы  ближе  к  Москве!”,  хотя  уехать  без  вызова  из  Москвы  в  военное  время  было  невозможно.

Думая,  что  моя  специальность  теоретика  музыки  вряд  ли  теперь  будет  нужна,  я  поступила  на  открывшиеся  курсы  бухгалтерии  и  стала  посещать  их.  Но  это  длилось  недолго.

Наконец  наши  “казанцы”  написали  нам,  что  ждут  нас  весной  к  себе,  так  как  Сережа  получил  комнату  умершей  старушки  в  квартире,  где  жила  Вера,  и  мы  можем  приехать,  разумеется,  на  грузовике,  когда  все  растает,  так  как  на  поезде  с  нашим ( теперь  уже  большим ) количеством  вещей мы не  могли  бы  ехать.
     Ближе  к  весне  один  из  эвакуированных  добыл  разрешение  открыть  в  Бугульме  “Театр  миниатюр”.  Это  сразу  подняло  настроение  мамы,  так  как  она  смогла  хоть  немного  выступить  там,  играя  на  рояле  даже  Скрябина  и  аккомпанировать,  кому  следовало.

Одним  из  активных  участников  в  спектаклях  и  мелких  номерах  был  Павел  Геннадьевич  Козлов, теоретик  музыки  у  Гнесиных,  мой  товарищ  по  теоретической  комиссии.  Правда  я  в  это  время  уже  не  работала  в  Училище,  постепенно  разгружаясь,  когда  стала  преподавать  в  Консерватории.  Козлов  был  способным  человеком  и  выступал  неплохо.

Что  касается  меня,  то  я  стала  “контролером  с  кандидатской  степенью”,  как  меня,  смеясь,  называла  мама.

Спектакли  шли  не  каждый  день,  а  в  остальные  дни  были  организованы  танцы,  и  я  ежедневно  ходила  в  Театр  Миниатюр  и  проверяла  билеты  у  приходящей  туда  публики.  Помню,  как  однажды  вдруг  закричали: “Контролер!  В  зале  коза!”  Оказалось,  что  толпа  молодежи  в дверях  протащила  в  зал  козу,  которую  мне  и  пришлось  выволакивать  за  рога  из  зала!

Танцы  кончались  поздно,  и  мне  приходилось  одной  вечером  в  темноте  идти  домой  через  центр  города  и  затем  подниматься  на  наш  холм.  Это  было  жутко  и  я,   хоть  и  с  палкой,  но  озираясь,  боялась,  что  на  меня  нападут,  снимут  шубу  и,  может  быть,  убьют.

Когда  мы  уходили  с  мамой  вдвоем,  Марик,  боявшаяся  оставаться  в  темноте  одна,  уходила  в  кухню  к  хозяйке.  Вообще  же  ей  было  неплохо  в  Бугульме.  Она  не  ходила  в  школу,  а  занималась  предметами  с  мамой,  пройдя  за  один  учебный  год  двухлетний  курс,  каталась  на  саночках  с  горы  и  вообще  как  ребенок  не  чувствовала  никакой  ответственности.

Теперь  и  ранее,  уже  и  военные  дела  стали  у  нас  более  благополучными.  Немцев  отогнала  от  Москвы  и  двинулись  сначала  по  нашей  разоренной  земле  до  границе,  а  затем  и  после  нее.

С  Ленинграда  тоже  сняли  блокаду.  Всем  известно,  сколько  народу  погибло  там  от  голода ( из  знакомых - Лида  Ошкало  со  своей  маленькой  дочкой  Женей ),  а  некоторые  из  вывезенных  провалились  под  лед  на  Ладожском  озере ( в  том  числе  Оксана - дочь  маминой  троюродной  сестры  Екатерины  Константиновны  Строгановой).

Теперь,  собираясь  в  Казань,  мы,  понимая,  что  там  голод,  стали  покупать  продукты,  чтобы  везти  их  с  собой.  Поменяли  привезенный  нам  сатин  на  полтора  пуда  гречки,  причем  мы  с  мамой  вдвоем  тащили  его  с  базара  в  гору.  Купили  много  картофеля,  хранившегося  в  подполье  у  хозяев,  натопили  много  сливочного  масла  и  ждали  только  тепла,  когда  можно  будет  ехать  по  шоссе  до  Казани.  Я  договорилась  с  шофером  о  сроках  поездки  и  о  цене  перевозки,  и  еще  на  мою  долю  выпало  достать  хотя  бы  бутылку  водки  для  шофера.  Это  было  нелегко,  так  как  вместо  очереди  была  толпа  и  мне  еле-еле  удалось  дотянуться  до  бутылки.

Шестого  июня  Мариночке  исполнилось  десять  лет  и  мы  в  этот  день  должны  были  выехать  в  Казань.  Пока  я  возилась  с  водкой,  мама  уложила  и  связала  вещи,  которых  набралось  очень  много,  плюс  дрова,  выданные  нам  для  отопления,  которые  мы,  конечно,  хотели  взять  с  собой ( к   неудовольствию  хозяев! ).  Но  когда  пришел  шофер  и  увидел  эту  массу  вещей,  он  чуть  не  отказался  везти  нас,  Но  все  уже  было  уложено  и  весь  расчет  произведен  с  хозяевами!

К  счастью,  нам  удалось  уломать  его ( думаю,  что  не  последнюю  роль  сыграла  купленная  ему  бутылка  водки! )  и  мы,  наконец,  уложив  все,  выехали  со  двора,  где  провели  несколько  месяцев.

Уехали  мы  под  вечер,  попрощавшись  с  хозяевами,  а  через  некоторое  время  пошел  дождь.  Шофер  со  своей  “подругой”  ехал,  разумеется,  в  кабине,  а  мы  в  открытом  грузовике.  У  нас  была  клеенка  и  мы  закрыли  ею  продукты,  которые  были  так  нужны  в  голодной  Казани.  Маришечку  укрыли  тюфяком  и  она  не  промокла.  Зато  мы  с  мамой  промокли  до  костей.

Приехав  к  ночи  в  Альметьево,  мы  с  машиной  встали  под  укрытие,  но  ночью  сушились,  а  девочка  спала.  Шофер  и  его  баба  ушли  в  теплое  помещение  и,  вероятно,  ели  горячее.

Утром,  когда  дождь  кончился,  водитель  попытался  вывести  машину  из  глубокой  грязи,  но  она  так  прочно  застряла  в  яме,  что  пришлось  вызывать  трактор,  чтобы  выбраться  на  дорогу.  Это  разозлило  шофера,  и  он  грозил  вышвырнуть  наши  вещи  и  нас  самих - и  это  в  начале  пути!  Наверное,  он  набавлял  цену,  но  в  конце  концов  мы  двинулись  дальше.

Еще  страшный  момент  наступил  позже.  Шофер,  видимо,  решил  спекульнуть,  купив  по  дороге  на  базаре  картофель,  чтобы  продать  его  потом  в  Казани.  Но  к  нему  привязался  милиционер  и  стал  осматривать  машину.  Я  была  в  отчаянии,  думая,  что  он  заберет  все  наши  продукты,  с  таким  трудом  купленные  в  Бугульме.  Но  этого,  к  счастью,  не  случилось,  так  как  наш  водитель  потребовал  у  нас  водку  и  отдал  ее  милиционеру,  хотя  я  и  предупредила  его,  что  у  нас  больше  водки  нет.

Наконец  нас  отпустили,  и  мы  поехали  дальше.  Видимо,  чтобы  компенсировать  потерю,  шофер  по  дороге  стал  подсаживать  в  нанятую  нами  машину  разных  людей.  Пришлось  молчать,  чтобы  нас  не  высадили,  и  зорко  следить  за  вещами.  Хорошо  еще,  что  не  было  дождя!

Вторую  ночь  мы  провели  опять  на  машине  в  Чистополе  на  Волге  и  на  следующий  день  приехали  в  Казань,  где  нас  с  распростертыми  объятиями  встретили  сначала  Вера,  а  потом  пришедший  с  работы  Сережа.  Юра  был  в  Москве  и  время  от  времени  приезжал  в  Казань.

Началась  казанская  жизнь.  Привезенные  продукты  очень  пригодились,  так  как  перед  этим,  зимой,  наши  здорово  голодали  и  ели  мороженную  картошку.

В  Казани  Сережа  устроил  меня  педагогом  музыкального  Училища ( Консерватории  там  тогда  еще  не  было ).  Встал  вопрос:  что  мне  вести?  Специальную  гармонию  или  специальный  анализ?  Я  в  Москве  не  вела  ни  того,  ни  другого.  Он  посоветовал  мне  второе.

Все  было  бы  неплохо,  поскольку  он  был  рядом  и  мог  помочь  мне,  хотя  ему  было  приказано  ликвидировать  в  больнице  грыжу.  Но,  когда  он  вернулся  после  операции  домой,  он  получил  из  Саратова  вызов,  поскольку  туда  эвакуировалась  часть  московской  Консерватории,  хотя  в  Саратове  происходили  бомбежки.  Нам  снова  предстояла  разлука!  Злой  рок  преследовал  нас!  Только  мы  соединялись,  как  ему  приходилось  уезжать...

Мы  условились,  что  я  буду  консультироваться  с  ним  по  почте,  хотя  письма  шли  очень  долго.

Моих  учеников  было  шестеро - трое  эвакуированных  москвичей  и  трое  местных.  Среди  москвичей  самым  талантливым  и  эрудированным  был  Степа  Григорьев ( Степан  Степанович,  будущий  профессор  московской  Консерватории  и  заведующий  кафедрой  теории  после смерти  Сергея  Сергеевича ).  Он  выручал  меня  в  смысле  игры  на  рояле.  Другой  талантливой  студенткой  была  его  жена - Надежда  Сергеевна  Николаева - историк,  также  впоследствии  ставшая  педагогом  московской  Консерватории.

Сергей  Сергеевич  присылал  мне  ценные  советы  и  отвечал  на  мои  вопросы.  Я  переписывалась  также  с  Ливановой  и  Рыжкиным.

Дома  мне  приходилось  спать  на  столе  и  вставать  в  пять  часов  утра,  чтобы  готовиться  к  занятиям.  Еще  одно  неудобство  было  связано  с  уборной,  которая  находилась  во  дворе,  а  когда  от  нее  отвалилась  дверь,  пришлось  “красоваться  на  открытой  сцене”.

Через  некоторое  время  наши  девочки ( Марик  и  Гуля ) заболели  желтухой.  Это  было  опасно - от  нее  умерло  немало  людей ( в  том  числе  Фабий - сын  Михаила  Фабиановича  Гнесина,  бывший  тоже  в  эвакуации ).  Чтобы  кормить  девочек  с  базара  капустой  и  медом,  пришлось  продать  часть  ювелирных  изделий,  привезенных  из  Москвы.  К  счастью,  желтуха  у  них  была  в  слабой  форме  и  они  довольно  быстро  поправились.

Мама  сняла  себе  комнату  рядом  с  нашим  домом  и  занималась  там  на  рояле,  готовясь  к  концертам.  Она  нередко  выступала  в  госпиталях  и  в  пользу  жертв  войны.

Кроме  того  она  договорилась  с  историком  музыки  Валентиной   Конен - женой  Евгения  Львовича  Фейнберга ( физика,  сотрудника  ФИАНа ) проводить  в  Училище  исторические  концерты.  Это  происходило  каждую  неделю  и  она  выступала  на  протяжении  семи  месяцев  в  течение  двадцати  шести  вечеров.  Слушателями  были  музыканты  Училища ( в  том  числе  студенты ),  а  также  сотрудники  ФИАНа.  Все  были  в  восторге  от  этого  мероприятия.

  Вот  список  двадцати  композиторов,  сочинения  которых  прозвучали  в  этих  лекциях ( их  читала  Конен )  и  концертах,  в  которых  мама  играла  соло  и  вдвоем  с  Валентиной  Джозефовной на  двух  роялях.  Сочинения  многих  композиторов  заняли  по  несколько  вечеров. 

Итак:    Пирсон             Гайдн

             Перселл           Моцарт

      Куперен            Бетховен

             Рамо                 Шуберт

              Гендель           Мендельсон

              И.С.Бах            Шуман

       Д.Скарлатти    Шопен

              В.Ф.Бах            Лист

              И.Х.Бах            Дебюсси

              Ф.Э.Бах            Равель

Полный список произведений  напечатан  в  изданных  маминых “Воспоминаниях”.      

Мама  собиралась  исполнять  также  произведения  русских  композиторов,  но  в  апреле  мы  получили  вызов  из  Москвы   и  в  мае  поехали  домой.

Оказалось,  что  из  Саратова  Сережу  вызвал  в  Москву  профессор  Гарбузов,  а  Сережа  попросил  Елену  Фабиановну  Гнесину  вызвать  в  Москву  меня ( мама  была  на  радио  внештатным  работником,  и  ее  нельзя  было  вызывать,  я  же  ряд  лет  работала  в  Училище ).  Встал  вопрос - на  каком  транспорте  нам  ехать  со  всем  нашим  имуществом?

К  счастью,  ФИАН  через  некоторое  время  должен  был  вернуться  в  Москву.  Нам  был  выделен  товарный  вагон  с  аппаратурой  ФИАНа,  которую  мы  должны  были  сопровождать  и  охранять!

Из  людей  никого,  кроме  нас  троих,  в  вагоне  не  было.  Не  было  ни  освещения,  ни  еды,  ни  питья,  а  ехать  надо  было  несколько  дней.

Мы  попрощались  с  Верой,  которая  должна  была  вернуться  в  Москву  с  Юрой  и  Гулей,  и,  наконец,  двинулись,  неплотно  прикрыв  дверь  вагона,  чтобы  можно  было  вылезать  наружу  за  кипятком  и  едой,  так  как  данных  Верой  продуктов  было  мало  и  неизвестно,  сколько  времени  надо  было  ехать.

Но  как  только  мы  тронулись,  на  нас  стали  сыпаться  разные  предметы.  Пришлось  сосредоточиться  в  центре  вагона  и  молить  судьбу,  чтобы  нас  не  завалило.  И  это  в  полной  темноте!

Потом  пошел  дождь  и  нас  порядком  намочило,  так  как  крыша  оказалась  худой!

В  дороге  мне,  несмотря  на  ангину,  пришлось  выскакивать  из  поезда ( боясь  отстать  от  него ),  чтобы  добывать  кипяток  и  продукты.  Но  самое  страшное  случилось,  когда  мы  поняли,  что  левая  сторона  вагона  с  прислоненными  к  ней  вещами,  готова  сорваться  и  упасть!  Я  выскочила  на  остановке,  побежала  к  соседнему  вагону  и  попросила  какого-то  мужчину  плотнее  прибить  гвозди  вагона,  что  он ( спасибо  ему! )  и  сделал.

Несмотря  на  все  трудности  и  неудобства,  мы  были  счастливы,  что  едем  домой,  в  Москву,  к  Сереже!  К  тому  же,  был  май,  в  лесу  пели  соловьи  и  настроение  было  прекрасным,  хотя  ехать  пришлось  целых  девять  дней.

 

В  Москве  нас  встретила  Тата  и  забрала  к  бабе  Лиде  Маришечку.  Они  уже  обе,  хотя  и  в  разное  время,  вернулись  в  Москву.

     Мы  с  мамой  остались  в  вагоне,  так  как  не  могли  уехать  от  вещей.  Вечером  в  наш  вагон  приехал   Сережа  и  остался  в  нем  ночевать  вместе  с  нами,  а  утром  кто-то  из  ФИАНа  принял  у  нас  аппаратуру  и  мы  смогли  поехать  с  вещами  домой.  Как  сейчас  помню,  что  Сережа  должен  был  идти  на  работу,  мы  с  мамой  сидели  с  вещами  в  подъезде  и  ждали,  когда  он  вернется,  так  как  лифта,  естественно,  еще  не  было  и  мы  одни  не  могли  перетаскать  все  вещи  на  шестой  этаж.  Зато,  когда  он  вернулся,  мы  вошли,  наконец,  в  нашу  вновь  обретенную  квартиру  и  первое,  что  мы  увидели,  была  стоявшая  на  рояле  розовая  лампа-ваза  и  красный  чайник  для  кипятка!

            Надо сказать, вещи у нас в квартире сохранились просто чудом, поскольку однажды во время бомбежки, когда бомба снесла дом напротив нас,на той стороне Патриаршего пруда, нашу дверь выбило взрывной волной. Зашедший к нам домоуправ просто привязал дверь веревочкой. Но воры к нам не добрались, может быть, потому что наша квартира была на последнем этаже в глубине лестничной площадки, а свет не горел.

 Началась  новая,  московская  жизнь.  Тревоги  еще  бывали,  но  бомбежек  уже  не   было, но  затемнение  в  домах  еще  было,  и,  когда  Марик  пошла,  наконец,  в  школу ( в  вечернюю  смену ),  мне  пришлось  почти  ощупью  приходить  за  ней  после  уроков  и  отводить  ее  домой.

     Наша  няня  Татьяна  Семеновна,  получившая  комнату  рядом  с  нашей  квартирой  вместе  со  старшим  внуком  Васей  Изотовым,  его  женой  Марусей  и  тремя  детьми,  уехала   в  эвакуацию  в  Куйбышев ( Самару ),  где  должен  был  работать  внук.  Во  время  войны  няня  и  ее  внук  умерли,  а  когда  Маруся  с  детьми  вернулась  в  Москву,  ее  комната  была  занята,  так  как  они  не  платили  за  нее,  и  ей  с  тремя  детьми  пришлось  навсегда  уехать  сначала  в  Углич,  где  жили  ее  сестры,  а  затем  в  Кострому.

     Старшая  ее  дочка  Нина,  с  которой  с  самого  раннего  детства  дружила  Марина,  потом  постоянно  переписывалась  с  ней  и  всегда  поздравляла  ее  с  днем  рождения  и  другими  праздниками,  а  когда  приезжала  в  Москву,  обязательно  заходила  к  нам.

     В  Москве  нас  ожидало  тяжелое  переживание.  В  крематории,  куда  поехала  мама,  желая  навестить  папин  прах,  исчезла  голубая  ваза,  а  папин  прах  не  остался  в  отделении  колумбария,  а ,  видимо,  был  просто  выкинут  и  развеян.  Правда  папа  как-то  говорил,  что  хотел  бы,  чтобы  его  пепел  был  развеян.  Но  все  же  такое  отношение  к  мертвым  и  их  родственникам  было  безобразным.  На  маму  это  произвело  удручающее  впечатление  и  у  нее  повысилось  давление.                            

     Я  по  приезде  в  Москву  сразу  связалась  с  Гнесиными  и  стала  работать  в  Училище.  Через  некоторое  время  Шебалин,  бывший  редактор  оставшейся  части  Консерватории  в  Москве,  предложил  мне  занятия  на  военфаке,  а  также  зачислил  меня  в  научно-исследовательский  кабинет  при  Консерватории,  где  я  стала  работать  над  произведениями  Аренского  и  гармоническим  варьированием  Римского- Корсакова.

     Еще  почти  два  года  тянулась  война,  но  теперь  наши  войска  не  отступали,  а  шли  вперед,  освобождая  свою  страну,  а  также  другие  оккупированные  страны  от  немецких  захватчиков.

     В  эти  годы  я  много  внимания  уделяла  нашей  квартире.  Так  как  мы  жили  на  шестом  этаже,  то  вода  не  всегда  доходила  до  нас,  и  пришлось  добиваться  установки  бака  на  чердаке,  чтобы  пользоваться  водой  для  мытья,  поступавшей  в  него  во  время  подкачки.  Много  раз  пришлось  ходить  в  соответствующие  учреждения,  чтобы  это  мероприятие  осуществилось,  и  доказывать,  что  мы  просим  не  молока  и  не  вина,  а  обычной  сырой  воды,  без  которой  жить  нельзя!

    Кроме  того  пришлось  добиваться  починки  крыши,  когда  нас  заливало  водой  с  потолка.  Велись  также  работы  со  столярами  для  усовершенствования  оконных  рам  и  хлопоты  об  устройстве  газопровода  в  ванной,  чтобы  нормально  пользоваться  колонкой  у  которой  не  было  при  постройке  надстройки  выхода  из  квартиры!  И  многое,  многое  другое!

     Все  эти  бесконечные  бытовые  хлопоты  лежали,  естественно,  на  мне,  так  как  Сережа  был  занят  своими  научными  и  педагогическими  делами,  а  мама  и  Мариша,  конечно,  не  участвовали  в  этих  мероприятиях.

     Примерно  с  1943 года  баба  Ли  помогала  нам  по  хозяйству  и  даже  жила  у  нас.

     Лето  1943 года  мы  провели  в  Москве.

   Осенью  мама  с  В.Д.Конен  начали  выступать  у  Гнесиных  с  историческими  концертами.  Концерты  происходили  один  раз  в  неделю,  и  я  ходила  с  мамой  переворачивать  ей  ноты.  На  эти  вечера  с  последующей  у  нас  ночевкой  из  Разумовки  обычно  приезжала   Ксения  Ильинична  Голенкина  ( тетя  Киса - вторая  жена  Василия  Робертовича  Вильямса,  который  умер  почти  одновременно с  моим  папой ).

    Однажды  Ксения  Ильинична  почувствовала  себя  в  троллейбусе  плохо  и,  идя  по  Садовой  к  нашему  дому,  упала  и  потеряла  сознание.  Ей  помогли  добраться  до  нас  и  взойти  на  шестой  этаж.

     Разумеется,  пойти  в  концерт  она  не  смогла  и,  пока  мы  были  у  Гнесиных,  она  лежала  в  передней  на  корзине  и  с  ней  оставалась  Лидия  Михайловна.  Когда  мы  вернулись,  ее  перевели  в  мамину  комнату  на  ее  кровать.  Была  очень  холодная  погода,  но  наша  квартира  не  отапливалась,  так  как  лопнула  труба  и  зимой  починить  ее  было  нельзя.  Вместо  отопления  в  комнате  горела  лампа-молния.  Вызванный  врач  определил  у  больной  инфаркт  миокарда.  Через  несколько  дней  она  скончалась.  Мы  разместились  в  меньшей  комнате.  Сережа  со  мной,  мама  с  Мариночкой,  а  Лидия  Михайловна  на  раскладушке.  На  “гражданскую  панихиду”  собралось  много  народу  из  Разумовки: обе  племянницы  Ксении  Ильиничны - дочери  Семена  Ивановича  и  Варвары  Ильиничны  Ростовцевых,  родственники  Вильямсов  и  ряд  других.  Мама  играла  траурную  музыку.

     Вследствие  сырости  в  квартире  сильно  пострадал  рояль,  и  пришлось  основательно  ремонтировать  наш  Бехштейн.

     Летом  1944 года  мы ( кроме  загородных  поездок ) никуда  не  ездили,  а  Марик  была  с  Верой  и  Гулей  в  Загорянке,  где  они  снимали  комнату  на  даче  двоюродной сестры   Юры,  и  я  иногда  навещала  их.

   В  1944 году  был  организован  и  открыт  Музыкально - педагогический  институт  имени  Гнесиных,  хотя  здание  для  него  еще  только  строилось.  Туда  был  приглашен  для  организационных  и  педагогических  дел  Сергей  Сергеевич.  Он  был  активным  организатором  этого  мероприятия  вместе  с  В.Э.Ферманом,  А.Н.Юровским,  М.Ф.Гнесиным  и,  конечно,  Еленой  Фабиановной.  Кроме  того,  он  стал  деканом  историко-композиторского  факультета  и  заведующим  кафедрой  теории  музыки ( последняя  должность  длилась  от  1944  до  1949 года ).

     Я  тоже  была  приглашена  работать  в  Институте  и  потому  оставила  педагогическую  деятельность  в  Консерватории,  так  как  в  Институте  работа  была  более  интересной.     Пока  был  только  первый  курс - учеников  было  мало,  и  надо  было  работать  также  в  Училище.  Зимой  я  ездила  в  Клин,  в  музей  П.И.Чайковского,  и  изучала  переписку  Аренского  с  Танеевым.  В  Клину  приходилось  ночевать.

     Сергей  Сергеевич  параллельно  с  Консерваторией ( 1944-1952гг)  работал  еще  в  секторе  истории  музыки  Института  Истории  Искусств  Академии  Наук  СССР.  Его  научные  интересы  касались  там  проблем  старинной  русской  музыки,  в  связи  с  чем  он  изучал  рукописные  материалы  Исторического  музея,  связанные  с  русской  православной  музыкой.  Итогом  этой  работы  явилась  “Русская  хоровая  музыка  до  Глинки”  и  ряд  статей.

   В  1945 году  по  рекомендации  знакомых  к  нам  поступила  кухарка  Ганя ( Анна  Федоровна  Новосельская )  и  прослужила  целый  ряд  лет.

   Первого  февраля  1945 года  состоялась  защита  докторской  диссертации  Сергея  Сергеевича,  после  чего  он  получил  степень  доктора  искусствоведения,  а  потом  и  звание  профессора.  Диссертация  называлась  “Принципы  музыкальной  формы  в  их  историческом  возникновении”,  и  оппонентами  были  Гольденвейзер и  Ливанов.

   Как  известно,  в  мае  1945 года  пришла,  наконец,  долго  ожидаемая  победа  в  войне,  торжественно  отпразднованная  в  Москве  и  других  городах.  Правда,  с  Японией  еще  не  был  заключен  мир,  это  произошло  лишь  в  августе,  после  того,  как  Америка  сбросила  атомную  бомбу  на  Хиросиму  и  Нагасаки.