Г Л А В А 3
Н А Ч А Л О С
Е М Е Й Н О Й Ж И З Н И
Весной я согласилась стать женой Сережи.
Однако свадьба была отложена до лета, и
официально мы расписались 27 июня. Вера
в то время уже соединила свою жизнь с Юрой, хотя жили они в разных местах. Юра пока не информировал
своих родителей об этом, т.к. был еще не
самостоятелен и не хотел никаких
неприятностей, тем более, что Вера была несколько старше его.
В июле 1929 года папа с мамой, забрав меня
с собой, поехали в Коктебель. Там мы
поселились сначала на даче Дейши, затем
перешли к Яновским в хороший домик с садом, где и питались. К августу мы вернулись в Москву, и
наша свадьба была назначена на
одиннадцатое число.
Сережа обязательно хотел венчаться в
церкви не потому, что он был
религиозным, а потому, что ему казалось, что брак наш в этом случае будет более прочным. Я
ничего не имела против, т.к. обряд
венчания очень красив. Мне сшили белое
шелковое платье, купили фату, белые туфли. Благословили иконой и отправили в церковь Покрова на Кудринской
площади (на месте нынешнего высотного
здания). Мы держали в секрете наше
церковное венчание, поэтому и не венчались в нашем приходе в церкви Спиридония. Тогда это строго
преследовалось, и Сережа не хотел
портить свою дальнейшую карьеру.
Накануне меня хорошо причесали в
парикмахерской, а платье и туфли я
надела только у Лены Давыдовой, которая жила там поблизости в Конюшках. Сережа тоже был в
новом черном костюме, и мы оба были
весьма авантажны. Нашими шаферами были
шаркомики: Юра, Арам и Шура Николаев, а также Коля Дементьев, сын маминой подруги. Вечером был грандиозный
пир с крюшоном, на котором , кроме
родных, присутствовали некоторые шаркомики. Утром мы вчетвером (с Верой и Юрой)
укатили в "свадебное
путешествие" - на этот раз в Немецкую колонию в Судаке, где были заранее, еще когда мы были в Коктебеле,
сняты две комнаты с терраской. Итак,
медовый месяц - и снова в Крыму!
В Немецкой колонии, находившейся рядом с
Генуэзской крепостью, мы часто
любовались со скамьи луной, много купались
и лежали на маленьком пляже, ходили по высохшему руслу реки к горе Сокол. Каждый день нам приносили на
терраску блюдо прекрасного винограда, и
мы наслаждались жизнью.
Но вот мы снова вернулись в Москву,
чтобы продолжать занятия в
Консерватории. Сначала Сережа хотел, чтобы
я переехала к нему, но я не желала расставаться с родителями, которых горячо любила и гордилась ими. Сережа
переехал в мою отремонтированную
комнату, а Вера перешла в маленькую комнату
над лестницей. Родители купили нам простыни, одеяла и ряд других вещей. Перед свадьбой Сережа
познакомил меня со своей матерью,
пожилой, симпатичной женщиной, бывшей в разводе с мужем, и со своей сестрой Таточкой. Моя
свекровь Лидия Михайловна прежде была
учительницей, а затем хозяйкой большого
богатого дома, который , конечно, в это время был уже реквизирован. Ее муж, Сергей Сергеевич
Скребков - старший, удивительно
талантливый и "оборотистый" человек, был связан с разными организациями, в частности, в
Эстонии, по производству и продаже
молочных продуктов, имел прежде
собственный магазин в своем многоэтажном доме, доставшейся от матери - Екатерины Васильевны Орлик, и, что
называется, "делал деньги". Он
был вторично женат, но содержал свою семью и
изредка виделся с ней. В начале революции, когда все было отнято, он с семьей пытался уехать за
границу, но это почему-то не получилось.
Тогда он отправил свою семью из Одессы в
Пятигорск к знакомым, о чем мне рассказывал Сережа как-то на катке. Он был тогда еще мальчиком, а на семью
зарабатывали шитьем и вязанием мать и
сестра, бывшая на три года его старше.
Через некоторое время они вернулись в Москву в свой дом в квартиру, где жила сестра Л.М. Мария
Михайловна, муж которой Борис
Николаевич, был хирургом. Почти все вещи
Скребковых были разворованы во время их отсутствия, Сережа долго ходил в зеленоватой куртке, сшитой из
бывших занавесок.
Сережу не интересовали дела отца - он
хотел заниматься музыкой, философией,
историей. Он много общался с братом
хирурга, бывшим очень образованном человеком, а также с Н.С.Жиляевым - музыкантом, обладающим
исключительной памятью. Сережа играл ему
на рояле, показывал свои сочинения по
композиции. Отец Сережи был через некоторое время репрессирован и выслан из Москвы. Помню, что Сережа навещал
его в Кинешме и Александрове.
В Консерватории мы с Сережей всегда сидели
рядом, т.к. у нас было много общих
дисциплин. На Мунаисе Сережа сразу
выделился среди студентов и был замечен рядом педагогов, в частности, профессором Н.А.Гарбузовым, что
позволило ему окончить Консерваторию в
два года! В это время на Мунаисе и
Педфаке училось много талантливых и выдающихся студентов, будущих профессоров, таких, как Л.А.Мазель,
И.Я.Рыжкин, Ю.В.Келдыш. Среди заметных
"рапмовцев" можно назвать
студентов-композиторов Давиденко, Белого, Шехтера и Чемберджи. К
счастью, РАПМ в 1932 году был ликвидирован, и учеба в Консерватории постепенно стала налаживаться.
Появились программы курсов, планы
занятий, а после нашего окончания - и
дипломные работы.
Историк музыки Константин Алексеевич
Кузнецов очень ценил Веру и всячески
рекомендовал ей потом поступить в аспирантуру.
Но Вера начала работать в Музгизе, а потом ее заватила работа на радио, сначала в отделе писем,
затем в оперной редакции музыкального
вещания. Мы с Верой окончили
Консерваторию в 1931 году, а Сережа - в 1930-ом. С этого года для него началась исключительно интенсивная
научно-педагогическая организаторская и общественная деятельность. Он стал научным сотрудником Государственного
института музыкальной науки (ГИМН'а), в
котором сотрудничал с профессором
Н.А.Гарбузовым в области музыкально-теоретических проблем, и в первые годы после окончания вуза опубликовал
ряд работ, связанных с акустикой.
Впоследствии, после смерти Гарбузова, он
принял шефство над акустической лабораторией
Консерватории, где потом в 60-ых годах работал изобретатель первого в
мире электромузыкального инструмента Л.С.Термен, реабилитированный в 1956 году.
В 1932 году появилась первая сережина
печатная работа "Сонатная форма в
свете теории многоосновности".
Сережа очень любил и уважал моих
родителей, преклонялся перед маминым
талантом и одно время занимался с ней не рояле.
Родители тоже хорошо к нему относились, считали перспективным человеком, умеющим работать и любящим свое
дело. Таким образом Сережа постепенно
вписался в нашу семью и жил ее интересами. Я
после окончания стала преподавать музграмоту в гнесинской семилетке, но меня эта работа не
удовлетворяла, т.к. я
"вкусила" в Консерватории различные "сложности".
Вскоре Елена Фабиановна предложила мне
вести курс I гармонии в Училище, так я
стала педагогом в учебном заведении, которое недавно окончила!
Летом 1930 года мы вшестером (три пары)
провели в Махинджаури у Рашет и еще в
одном доме. Ехали мы в Батуми через Баку
и Тбилиси, т.к. прибрежной железной дороги еще не существовало. Где-то по дороге, кажется, в
Махач-Кале (одна еврейка из Германии
называла его "Махай-Калач") Сережа
выскочил из поезда и успел выкупаться в Каспийском море. В Батуми мы встретили Валентина Эдуардовича
Фермана, педагога Консерватории, с
которым у нас были очень хорошие отношения.
Его по пути обокрали и вытащили кошелек, но мама предложила ему взаймы, и он еще остался на Кавказе на некоторое
время. Мы с Сережей должны были
возвращаться раньше в Москву и решили
ехать с Вал.Эд. до Тбилиси, а потом по Военно-Грузинской дороге, теперь уже в обратном направлении,
чем в первый раз. Приятно было повидать
уже знакомые прекрасные места.
Из Владикавказа мы поехали еще и в
Минеральные Воды (у Сережи был от кино,
где он продолжал работать, бесплатный
железнодорожный билет). Мы отлично провели время в Пятигорске, побывали на Машуке, в Железноводске и
Кисловодске, где по просьбе мамы навестили
сестер Сафоновых. Правда мы не
рассчитали денег и в последний день и в поезде здорово голодали. Приехав в Москву, мы бросились к
Лидии Михайловне, которая нас тут же
накормила. В августе мы еще успели впервые
съездить в Ленинград, который произвел на нас чарующее впечатление; останавливались, конечно, на
турбазе.
Примерно в начале тридцатых годов был
вырублен примыкавший к нашему флигелю
церковный сад богадельни с
замечательными деревьями - могучими серебристыми тополями, березами, кленами. Ветви тополей простирались
над одной из площадок нашего двора, где
мы когда-то играли в крокет. На месте
сада был выстроен дом, подходивший прямо к нашему флигелю. Многолетняя "дача",
выручавшая нас целых пять лет, была
уничтожена.
Еще при жизни Ленина, а затем в тридцатые
годы происходило жесточайшее искоренение
религии и гонение на церковников. Наряду
с антирелигиозной пропагандой началось
массовое разрушение церквей. Священников высылали в лагеря, многих пытали. В Москве, как и в других
городах, было сломано множество церквей.
Только в нашем районе были сломаны церкви
Спиридония (наш приход), Георгия (во Вспольном переулке), Ермолая, Благовещения, Пимена, Василия
Кесарийского (на Тверской) и Дмитрия Салунского (на Красной площади),
Федора Студита (у Никитских ворот,
сейчас она восстанавливается), Бориса и
Глеба (на углу Арбатской площади и Поварской),
Покрова в Кудрине(где мы венчались), Рождества в Палашах и Воскресения славущего (на Малой Бронной).
Закрыты и разрушены были также Страстной
и Никитский монастыри. В Москве
прекратился колокольный звон "сорока сороков". Еще
удивительно, что уцелел храм Большого
Вознесения, где венчался Пушкин, но его
превратили в какой-то склад и сломали колокольню. В Кремле были уничтожены Чудов и Воскресенский
монастыри, а на Красной площади -
Казанский собор и находившаяся поблизости Иверская часовня (сейчас обе церкви восстановлены).
Разумеется, церковное имущество было
конфисковано.
Апогеем этих разрушений было варварское
уничтожение Храма Христа Спасителя,
который был взорван в 1931 году. Его
огромный золотой купол был виден издалека, а внутри находились замечательные фрески знаменитых
русских художников и изумительная
мраморная отделка, часть которой пошла на
украшение московского метро (скамейки на ст.Новокузнецкая). Да, это был поистине жуткий вандализм! Разрушение
церквей обернулось не только
уничтожением религиозных зданий, что во
многом привело к упадку нравственности, но и оказалось уничтожением архитектурных шедевров и
исторических ценностей.
Мои родители не были религиозны, хотя
папа, изучая в гимназии Закон Божий,
прекрасно знал церковные тексты,
молитвы, тропари и славянские изречения. Мы ходили к знакомым на Рождество и на Пасху "славить
Христа", но это все было не
особенно серьезно. Родители почти не ходили в церковь, однако никогда не запрещали делать этого нам с
Верой. Они считали, что христианская
мораль не в том, чтобы ставить свечки, а в
том, чтобы хорошо относиться к людям и помогать им, что они и делали. Мы с Верой одно время увлеклись
церковной службой в нашем приходе говели
перед пасхой, исповедовались и
причащались с страстную субботу, а в "великий" четверг приносили домой их церкви зажженные свечки и
зажигали лампадку. Ходили мы с
родителями в Пасхальную ночь на крестный
ход к церкви Спиридония и слушали, как после колокола Ивана Великого начинают звонить все церкви в
Москве.
Еще раньше, когда была жива бабушка, мы с
ней в вербное воскресение ходили на
Красную площадь, где тогда не было ни
мавзолея, ни могил, а шла бойкая торговля разноцветными воздушными шариками, фигурками разных
зверюшек, "американскими жителями"
в склянках вафлями и т.д. Мы покупали
гиацинты - розовые, лиловые, белые - которые потом украшали наш пасхальный стол, заставленный пасхами,
куличами и крашеными яйцами. Все это
постепенно кончилось после революции,
особенно когда мы поступили в училище Гнесиных и занялись учебой и шаркомовскими
выступлениями.
Надо сказать, что в Москве ломались не
только церкви. Необходимо было расширять
улицы, не вмещавшие поток транспорта. По
этой или по какой другой причине были
уничтожены Сухарева башня, Красные ворота, памятник Скобелеву. Были вырублены прекрасные бульвары
на Садовой - Новинский, где помещалась
наша гимназия, Смоленский и Зубовский. В
Москве началось бурное строительство
многоэтажных, а позднее и высотных домов. Тверская из кривой и узкой улицы превратилась в прямую и широкую,
и вообще город сильно изменился и
потерял свой прежний облик.
После окончания Консерватории,
называвшейся тогда "Высшей школой
имени Феликса Кона" (!) мне пришлось бороться против посылки меня в качестве педагога в
другие города (Свердловск или Сталинград
- бывший Царицын). Но я сумела
отбояриться от этого насилия, разыскав соответствующий приказ о том, что если муж работает в одном городе, то
жену нельзя посылать на работу в другой.
Я ходила с толстым фолиантом по
Консерватории и тыкала носом в соответствующее место всех, кто пытался наседать на меня, например, на
профессора Пекелиса, который утверждал,
что я т а м нужна, как воздух. В конце концов меня оставили в покое.
Летом 1931 года мы опять вшестером
отправились в Гагры - удивительно
красивое место на Черноморском побережье Кавказа, где горы, покрытые лесом, подходят почти к
самому морю. Помнится, мы много времени
проводили на пляже, а вечерами смотрели
"зеленый луч", когда солнце садится в море. Один раз я даже увидела "синий луч"! Из Гагр
мы совершили две замечательные экскурсии
- к озеру Рица и на Красную поляну.
Особенно мне запомнились дороги в эти места, "вгрызающиеся"
в скалы над пропастями, где бурлила вода
и где образовались озера с совершенно
голубой водой.
В начале 30-ых годов Сережа стал педагогом
Московской Консерватории, куда его
пригласили вести курс специальной
полифонии, а несколько позже - руководить работой дипломников и аспирантов. Одновременно он обучался на
заочном физическом отделении Московского
университета, что много позже дало ему
возможность работать во время войны в качестве сотрудника Физического института АН СССР,
эвакуированного в Казань.
После Гагр я обнаружила, что я " в
ожидании". Мы с Сережей не
торопились заводить детей, понимая, какая на нас ляжет ответственность на всю жизнь. Хотелось
получше устроиться в материальном
отношении и добиться более прочного
положения, в частности, лучших жилищных условий. Но когда моя беременность стала фактом, все были очень
довольны. Папа, бывший в командировке,
получивший известия о предстоящем
событии, писал: "Кто бы он ни был, ему будут рады." Очень
он любил детей! Вера заботливо
относилась ко мне и помогала мне во
всем. Весной 1932 года я пошла в декретный отпуск, и 6-ого июня Сережа и Вера отвели меня в роддом, где
и родилась наша Мариночка.
В тридцатые годы снова стало плохо с
продуктами, были введены карточки, и мы
получали пайки.
Маму пригласили работать на радио, и она
чуть ли не каждый день выступала,
исполняя сочинения своего огромного
репертуара и заказанные ей произведения, часто виртуозного характера.
Летом 1932 года мы поехали с новорожденной
девочкой на дачу в Удельное. Со мной
почти все время находилась моя свекровь,
которая относилась ко мне очень хорошо. Она была рада, что ее сын попал в такую семью, как
наша, и готова была на все, лишь бы мы
жили дружно. К тому же она обожала свою
внучку. Сережа, объединившись с Юрой, поехал на Кавказ - в Сванетию через перевал - к морю. Лидия
Михайловна (баба Ли) пыталась отговорить
его от этой поездки, чтобы он остался со
мной, но я настояла на этом интересном путешествии, тем более, что сама никуда не могла поехать - кормила
малютку. Пока Сережа совершал свое
замечательное, хотя и опасное путешествие, я нянчилась с дочкой. Укачивая ее, я
пела ей разные арии из русских опер.
Таким образом, она с самого раннего возраста
получала музыкальные художественные впечатления. Мой голос не был сильным, но на редкость чистым, и баба Ли
с удовольствием слушала меня и хвалила.
Надо сказать, что консерваторский ларинголог
Петров говорил, что у меня хорошие связки и я
"могла бы петь в Большом театре!" Это, конечно, было преувеличением, но все же оправдывало мое
прозвище "Оленька-певунья". Так же назывался сборник песенок,
сочиненный моими родителями еще до
революции, и посвященный мне (сборник, в
котором была знаменитая "Елочка", был посвящен Вере).
Я кормила малютку ровно девять месяцев и
постепенно прикармливала ее - сама
варила ей вегетарианский суп, манную
кашу, кисель, давала виноградный и мандариновый соки. Няня, передав готовку кухарке, стала ходить за
ребенком. Все родные любили нового
человечка и заботились о нем.
С осени 1932 года я стала вести в Училище
I-ую гармонию. Я очень увлеклась
подготовкой к этому курсу, и дела мои шли
весьма успешно. Моя первая группа в техникуме занималась прекрасно и весной блестяще выдержала
экзамен. Особенно хочу почтить память
Жени Кулаковой. Присутствующие на экзамене
теоретики даже спрашивали, первая это гармония или вторая. Елена Фабиановна была очень довольна и разрешила
мне вести II-ую гармонию.
Когда Мариночке исполнился год, мы жили в
Павшине по Виндавской дороге. Там Марик
начала ходить. Дача находилась у самой
Москва-реки, и мы много купались. В то время неделю заменили шестидневкой, и наши именины
пришлись как раз на выходной день: 18
июля - Сережины, 24-ого - мои и 30-ого -
Маришины. Все родные съезжались в эти праздники на дачу, где устраивались пиршества.
В 1934 году, когда дочке было уже два
года, мы жили всей семьей поблизости от
Павшина - на Красной Горке (ныне
Красногорск) на даче Яковлевых. Обе бабушки, с увлечением игравшие в винт (карточная игра), отпустили
нас с Сережей в горный лагерь Тегенекли
в долине Баксана на Центральном Кавказе.
Величие горного Кавказа, дивный воздух, обилие
земляники, которую мы, не сходя с места, ели с гоголь-моголем - все это незабываемо! В лагере мы жили в
палатке, ходили в лыжных костюмах и
совершали замечательные экскурсии. Одна из
них была на Кругозор под Эльбрусом, который находился в
Я очень тосковала по своей крошке и даже
физически как бы ощущала ее тельце.Когда
мы вернулись в Москву, на следующий же
день мы поехали на Красную Горку. Поднявшись на холм, мы увидели нашу дачу и родных, вышедших с
девочкой из сада встречать нас. Вера
несла девчушку на руках. Когда мы
встретились, Марик была "в шоке", пошла ко мне, но тут же вернулась к Вере, и только в следующий момент
потянулась опять ко мне, и больше не
хотела ни к кому другому! Весь день мы
были вместе, не отпуская друг друга. Как оказалось, она все время очень скучала обо мне и никого не
признавала, т.к. по-настоящему любила
только меня. Вера рассказывала мне, что
как-то ночью она взяла на руки плачущую девочку и та сразу успокоилась и стала ласкаться, но когда Вера
зажгла свет и оказалось, что это не я,
она снова раскричалась.
В январе 1935 года, когда исполнилось 35
лет маминой исполнительской
деятельности, она с огромным успехом выступала в Малом Зале Консерватории,
исполнив целый ряд произведений-
транскрипций, включая такие виртуозные произведения, как "Дон Жуан" Моцарта-Листа и ряд других.
После
этого мама получила
звание Заслуженной Артистки
РСФСР.
Лето
1935 года мы снова
провели на “Красной
горке” на даче
Ивановых. Теперь мы с
Сережей уже не могли
из-за ребенка уезжать
каждый год далеко. Это
было возможно только
один раз в
два года. Кроме того
я готовилась поступать
в аспирантуру, т.к. прошло
уже четыре года
после моего окончания
Консерватории. Я уиленно занималась
теоретическими и историческими
предметами и работала
над романсами Чайковского.
Пройдя
коллоквиум я была
принята и зачислена
в качестве аспирантки
в класс историка
Фермана, т.к. сознавала необходимость
повысить свой исорический
уровень. Одновременно я посещала
лекции Валентина Эдуардовича , его ???
Ливановой и Ю.Келдыша
и ходила на
занятия по анализу
музыкальных произведений к ставшему
уже педагогом Льву
Абрамовичу Мазелю, а также
к Станиславу Адольфовичу Маркусу, читавшему лекции
по истории философии
и эстетики. Тема моей
будущей диссертации носила
название “Программный симфонизм
Листа”, о котором тогда
почти не было
работ на русском
языке.
Таким
образам я занималась
теорией, историей и философией
и с увлечением
работала над диссертацией
в читальном зале
ленинской библиотеки и
дома. Сергей Сергеевич,
как всегда, оказывал
мне ценнейшую помощь.
В
1935 году самому Сергею
Сергеевичу присвоили без
защиты степень кондидата
искусствоведения и присудили
звание доцента. В
этот период он
стал выдавать музыковедческие статьи
и разрабатывать преимущественно проблема
теории и истории
полифонии, нашедшие отражение
в опубликованных трудах
“Полифонический анализ”, “Учебник
полифонии” и др.
Параллельно с консерваторией он
работал также в
центральном заочном музыкально - педагогическом институте
повышения квалификации педагогов,
где заведовал кафедрой
теории музыки. Одновременно он
вел большую педагогическую работу,
которую очень любил.
Я же продолжала заниматься
в Гнесинском техникуме,
обучая гармонии, элементарной
теории и сольфеджио
учеников различных специальностей ( пианистов, струнников,
духовиков,
дирижоров-хоровиков и др.)
Наш
домашний быт становился
все сложнее, благодаря
(как уже сказано
выше) увеличению количества
людей, проживавших в
квартире. Кроме того,
однажды, совершенно неожиданно,
к нам во
двор приехала с
вещами на подводе
и с ордером
в руках баба
из Коптево и
потребовала, чтобы мы
немедленно освободили помещение,
т.к. она должна
была меняться с
нами! Нужно было
тотчас же вынести
все наши вещи
во двор и
затем ехать в
подвал в Коптево!
Это мотивировалось тем,
что папа был прежде
домовладельцем (хотя он
так и не
был введен во
владение домом до
революции).
Вера
и Сережа мгновенно
кинулись к прокурору
и добились отмены
этого распоряжения, тем
более, что большая
комната мамы находилась
под охранной грамотой
и была предоставлена
ей как артистке.
Все
закончилось успешно и бабе пришлось
убираться во-свояси в свой
подвал, где, как
мы потом узнали,
она, уезжая, перебила
в окнах все
стекла! Этот эпизод
“классовой борьбы” естественно
стоил нам изрядных
нервных переживаний.
Летом
1936 года мы опять
жили на Красной
Горке, но потом
мы вместе с
компанией молодежи отправились
в Крым - в “Рабочий
уголок”( называвшимся раньше “профессорским“!) Мы
не были там
с 1913 года, т.е. целых
23 года! За
это время маленькие
кипарисы, посаженные на
даче, выросли и
стали большими деревьями.
Мы
упросили главного начальника,
распоряжавшегося домом отдыха,
сдать нам две
комнаты в бывшей
даче Смирнова, где
мы когда-то играли
на рояле. Нас
было девять человек:
мы с Сережей,
Вера с Юрой,
его брат Боба
с женой Марианной,
ее подруга Фаня Карасик с мужем
и Леля Власова.
Помню, что жара
в этот год
была сильная и
мы устраивали на
ночь сквозняки, чтобы
можно было спать
в душной комнате.
Мы
с Сережей должны
были ехать в
Москву раньше и
поэтому решили лететь
( впервые
) на
самолете. Потом я
летала очень много, не
менее тридцати раз , а тогда
самолеты двигались гораздо
медленней и мы
до Москвы ( из
центрального аэропорта ), покружив
над городом, летели
целых десять часов,
дважды по дороге
делая посадки. Мы
очень гордились своим
перелетом, тем более,
что
нас совсем
не укачивало. Лично я легко
переносила любой транспорт - морской, воздушный
и автомобильный. Видимо,
вестибулярный аппарат был
у меня в
полном порядке. Сережу даже не
укачивало.
Когда наши вернулись в Москву , я, чтобы
подразнить их , сочинила стихи , в которых говорилось: “ Дорогие наши милки
прикатили на коптилке!” Зато без нас они побывали в
монастыре, где в 1913 году нас чуть
не смыло дождем. При
этом они в
оба конца шли
пешком!
Чем
старше становилась наша
дочка, тем больше,
интересовался ею Сергей
Сергеевич. Одно время он
брал своего “Белого зайчика” с
собой на теннисную
площадку , где играл с
педагогом Консерватории Шотниевым,
и Мариночка подбирала
и приносила теннисные
мячи. Позже он занялся
ее воспитанием и помогал ей
(когда она уже
училась в школе)
осваивать математику и
физику.
Лето
1937 года мы
провели в местечке
Горки у станции
Апрелевки Киевской железной
дороги. Перед этим мы
пытались поискать и снять дачу
по той же
дороге, но , когда мы с
мамой вышли из
поезда , местные ребята стали
кидать в нас
камнями и нам
пришлось ретироваться. Видимо,
наш облик снова
(как и в
случае с бабой
из Коптево) вызвал
у них желание
вступить с нами
в “классовую борьбу!”.
Лена
Давыдова “сосватала” нам в Горках целый дом из четырех комнат с открытой террасой и симпатичным
садиком, где тросли крас-новатые лилии. Сама
Лена тоже жила в Горках
с матерью и
с сыном Митей. С
нею была и Кузя
(работница Катя), сгорбленная и
молчаливая. Один раз с
ней произошел комический
случай. Она пошла в
Москве в баню
и вернулась домой , хромая. Когда Лена
попросила ее снять
валенок, то там оказалась
дохлая мышь !.В Горках
папа тоже провел
со всеми нами
свой отпуск и пер-вое время
отсыпался днем и
ночью . т.к. очень уставал на
работе. Однажды, Лена была
очень удивлена, увидев поздно
вечером горящие около
нашего дома свечки. Мы
объяснили ей , что зажигали
огоньки , изучая
астрономическую карту и
сравнивая с ней
созвездия на ночном
небе!
1937 год стал “печально знаменитым” тем,что он явился апогеем бесконечных арестов в стране. В числе близких
нам людей был сослан в Урюпинск Михаил Степанович Карпов ,
был арестован муж Наташи Власовой, так и не вернувшийся домой,
расстрелянный в 1938 году, хотя его учитель академик Вернадский лично просил за
него Сталина. Муж нашей троюродной сестры Гали Курышевой, жившей с ним в Тбилиси, тоже навсегда исчез после ареста.
Забрали также, конфисковав все его имущество, замечательного музыканта, с которым постоянно беседовал Сергей Сергеевич
- Николая Сергеевича Желяева. А Алексея
Федоровича Лосева, мирового ученого, специалиста по античной литературе и
философии, с которым Сергей Сер-геевич также ряд лет общался, выслали вместе с
женой на лесозаготовки , где им пришлось
рубить деревья. Судьба отнеслась к
ним более милостиво, и позже они
вернулись в Москву и смогли работать. Алексей Федорович постоянно
приглашал к себе Сергея Сергеевича, обсуждая
с ним разные
проблемы, и во многом
советовался с ним.
К
счастью все эти
жуткие события вплотную
не коснулись нашей
семьи и мы,
как говорится, уцелели.
В
аспирантуре я подружилась
с аспирантками - историками, и
мы нередко занимались
вместе по философии
и эстетике. Бли-жайшей
моей подругой была Надя Туманина,
затем Лика Магазинер,
вступившая в связь
с профессором Альшвангом,
и Рыбакова - жена профессора
Мазеля, которая через
несколько лет заболела
и умерла от
бронзовой болезни.
Летом
1938 года мы поехали
на север Черноморского
побережья - в Фальшивый Геленджик,
находящийся сравнительно недалеко
от Новороссийска. Мариночке
было уже шесть лет
и мы взяли
ее с собой.
Но перед этим
она некоторое время
пожила с бабой
Ли и тетей
Таней в деревне,
где с удовольствием
вкушала такую простую
пищу как лук,
чеснок, картошка и
постное масло!
В
Геленджике нас было
восемь человек ( папа с
мамой, Вера с
Юрой, я с
Сережей, Марик ( как мы называли нашу
дочурку) и Леля
Власова. Сняли две дачи
и вечером Сережа
относил домой на
руках свою дочку
и рассказывал ей
по дороге сочиненные
им сказки, которые
она с интересом
слушала. Дорогу им
в темноте “освещали”
летучие светлячки.
Вера
уехала в Москву
раньше нас и
потом прислала мне
пись-мо, в котором
сообщала, что меня
срочно вызывают для
посылки в Минск
на педагогическую работу.
Дело в том,
что мой трехлетний
аспирантский срок кончился,
и я оказалась
вновь среди “распределяемых” товарищей.
Опять
началась борьба с людьми, обязательно
желавшими исковеркать мою
жизнь! Я яростно
отстаивала свою позицию!
Во-первых, в Минске
требовался педагог по
истории музыки, я
же была педагогом
теоретиком, и те
две лекции о
Листе, связанные с
моей диссертацией, которые
я прочитала на
курсе Фермана, не
могли изменить мою
специальность. Кроме того
у меня было
нездоровое горло, и
я не могла
долго разговаривать, читая
лекции по истории,
но зато это
все же позволяло
мне вести практические
занятия по теории
и гармонии.
Однако
самое главное заключалось
в том, что
у меня была
семья (муж и дочь ),
с которыми я не собиралась
расставаться. Была и
работа в училище
и площадь в
Москве. Одним словом,
я представляла собой
совсем неподходящий кадр
для Минска. Однако
все это видимо
не имело никакого
значения! Тогда я
обратилась в профсоюз
и мне сказали,
что я не
могу считать себя
“молодым специалистом”, поскольку
уже ряд лет
являюсь педагогом Гнесинского Техникума и
поэтому посылка меня
в Минск незаконна! Таким образом мне опять удалось
избавиться от моих преследователей! Итак
я осталась в
Москве и продолжала
свою работу в
техникуме ( который снова стал
называться Училищем).
В
марте 1939 года у Веры и
Юры родилась дочка
Ольга (сокращенно Гуля). Сначала
Вера продолжала жить
с нами в
маленькой комнате, а
корзиночка, в которой
спала Гуля, стояла
на маленьком письменном
столе! Но вскоре
Юра забрал обеих
в новую четырехкомнатную квартиру
на шестом этаже,
которую получил отец
Юры на Пятой Тверской-Ямской. У молодых была большая
прекрасная комната с эркером, где стояли
цветы. Квартира была отдельная. Вера в то время стала уже
официальной женой Юры, и ее свекор Михаил Львович Сухаревский и свекровь
Евгения Наумовна относились к ней
неплохо.
Летом
1939 года мы снова жили на
Красной Горке в даче Сомова,
где я продолжала оттачивать свою
диссертацию. Затем мы с
Сережей (которого я сокращенно называла
“Гук” ) поехали в
Теберду, точнее на
Домбайскую поляну, которая лежит выше Теберды среди Кавказских гор.
Марик с
неохотой отпустила нас с Гуком на
юг и я, чтобы хоть немного порадовать
детку, купила ей
кукольный сервизик, которым
она с удовольствием
занялась. Обе бабушки,
дедушка и Вера
с Гулей остались
на даче.
Трудно
описать красоту кавказских
гор! Помню близлежащую
вершину горы Суфруджу
и острый снеговой
“Пик Инэ”. Наш
дом отдыха Цекубу (Центральный комитет
улучшения быта ученых) по
существу был единственным
зданием на поляне,
если не считать
находившегося неподалеку туристического лагеря
с палатками. В
архитектурном смысле дом
был очень красив.
Деревянный, с колоннами
и балконами, он
очень украшал поляну.
Но самое главное -
там был потрясающий
контраст между дикой
природой и удивительным
комфортом, существовавшим в
доме отдыха. Прекрасные
постели, отличное питание,
душ, библиотека, танцы
и прочее - все это,
помимо пешеходных прогулок,
было на редкость
замечательным.
К
сожалению у меня
под коронкой разболелся
зуб и мы
не смогли дойти
до водопадов! Другим
неприятным переживанием было
то, что на
мою телеграмму домой
долго не было
ответа, и я
очень волновалась. Оказалось,
что полученную мной
телеграмму куда-то засовали
и я, буквально
“выплакав” ее, получила,
наконец, на руки.Заехав на обратном
пути в Теберду,
мы вернулись на
дачу, где я
продолжала заканчивать мою
диссертацию.
Вера
с новорожденной малюткой
оставались на даче.
Наша встреча была
невеселой. Выяснилось, что
Юра, с которым
мы встретились в
Теберде, поехал туда
не один, а
с девушкой, которую
выдал за свою
жену и Вера,
конечно, очень переживала
эту измену легкомысленного и
эгоистичного мужа. Но,
к счастью, этот
“роман” длился недолго
и он вернулся
к жене.
В
конце лета меня
ожидал приятный сюрприз.
Меня пригласили работать
на теоретико-композиторский факультет
Консерватории! Папа и мама
были очень довольны
и горды. Вначале мне
дали небольшую нагрузку
по сольфеджио у
струнников. Как выяснилось
через много лет,
меня рекомендовал как
педагога теоретик Шатниев,
с которым я
работала вместе еще
как практикантка в
Глазуновском техникуме. Об
этом я узнала
от Виктора Абрамовича
Цуккермана. Я попросилась работать
на кафедре Л.А.Мазеля,
т.к. там преподавал
Сергей Сергеевич. Когда Мазель
дал согласие и
вопрос был решен,
ко мне вдруг
обратился И.Я.Рыжкин,
который получил заведование
кафедрой на военфаке,
и предложил работать
у него. Я
ответила, что уже
договорилась с Мазелем
и он был,
видимо, огорчен и
сказал, что он
всегда опаздывает! На
нашей кафедре кроме
Мазеля и нас с
Сергеем Сергеевичем работали И.В.Способин, В.В.Соколов и др.
Осенью 1939
года нашу семью
постигло огромное несчастье.
Одиннадцатого ноября скончался
от инфаркта миокарда
наш дорогой и
любимый папа.
Еще
тридцатого октября умер
мамин младший брат - дядя
Толя Каменцев. Папа
уже был болен,
его привезли с
работы и вызванные
врачи поставили диагноз.
Ему не сказали
о смерти маминого брата,
чтобы не волновать
его. Тогда не
умели как следует
лечить инфаркты, и папе
разрешили вставать, что
привело к осложнению.
У него появилась
одышка и он
не смог обходиться
без кислородных подушек,
(целая гора которых
лежала в столовой),
так как задыхался.
Болел он около
двух недель, когда
доктор Русин ( гомеопат ), сын
умершего товарища папы
по работе в
холодильнике, настоял на
том, чтобы отвезти
его в больницу,
где он работал.
Папу отвезли, хотя
он считался безнадежным,
а через полчаса
его не стало...
До сих
пор не могу
без боли вспоминать
об этом. В
течение двадцати пяти
лет после бабушки
никто в семье
не умирал, и
это событие было
для нас чудовищным.
Я, тридцатичетырехлетняя женщина,
с изумлением спрашивала
себя: “Как же так?
Куда же он
девался с его
мыслями, словами и
поступками? Такой чудный,
добрый и заботливый
человек навсегда покинул
нашу семью!”
Мы
с Верой очень
боялись за маму,
но она, но
несмотря на тяжелое
переживание, старалась держаться
твердо и говорила
нам, что будет
жить дальше, чтобы
не оставлять нас
одних.
Папу
кремировали и получили
нишу в колумбарии,
где должен был
находиться его прах.
Для этого мама
купила очень красивую
старинную фарфоровую вазу,
и так как
ниша закрывалась застекленной
дверцей, она загородила
ее от нескромных
взглядов. Папа очень
любил старинный фарфор
и постоянно коллекционировал его.
Потянулись
траурные дни в
нашей изуродованной квартире.
Нам становилось все
хуже и хуже.
От топящихся печей
комнаты заволакивало дымом,
наш флигель грозил
обрушиться. Внутри и
снаружи дома были
установлены балки-подпорки, чтобы
стены не рассыпались.
Кроме
того в те дни,
когда папа еще
умирал, старший шестнадцатилетний сын
Долговых Толя обокрал
нас. Воспользовавшись тем,
что все занимались
только папой, он
подобрал ключи от
книжного шкафа, где
было много любимых
книг, и, видимо,
продавал их ( примерно пятьдесят
штук ). Никакие заявления
и хлопоты не
помогли найти украденного.
Пропала также большая
столовая скатерть. Пришлось
навесить двери из
гостиной в столовую
и сделать везде
запоры, чтобы хоть
как-то изолироваться от
этой семьи. Младший
сын Юра также
был в это
время дерзким забиякой.
И
все это после
того, как папа
во многом содержал
эту семейку и
давал отцу возможность
заработать деньги!
Старшая
дочка Лена, бывшая
моей крестницей, вела
себя лучше. Еще
когда мне было
шестнадцать лет, я
вместе с Федей
Губиным крестили ее
в нашей, тогда
еще, гостиной. Федя,
бывший на десять
лет старше меня,
был сыном Федора
Ивановича и Веры
Андреевны Губиных, знакомых
моих родителей еще с Разумовки.
Они особенно любили
Веру и хотели,
чтобы она стала
женой Феди, но
он, поехав в
командировку, познакомился заграницей
с немкой Лили и
привез ее в
качестве жены домой (к
огорчению своих родителей! ).
Мы с Федей
после крестин Лены
называли друг друга
кумом и кумой!
Я
нередко дарила своей
крестнице одежду и
сладости. Что касается Вериных
крестников, то они,
к сожалению, оказались
неблагодарными!
Мариночка,
узнав о смерти
дедушки, горько плакала,
так как. очень
любила его. Оба
зятя тоже сильно
переживали эту утрату.
Мариша,
которой было уже
семь лет, перешла
в комнату, где
спала ее бабушка,
и мы с
Гуком остались у
себя вдвоем.
Так
прошла зима, и
наступивший 1940 год оказался для
меня очень значительным.
Моя диссертация была
готова, оппонентами согласились
быть историк К.А.Кузнецов
и теоретик И.Я.Рыжкин.
Защита должна была
состояться четырнадцатого мая.
Об этом было
объявлено в газете,
и я по
наивности почти никого ( в
частности из Гнесинского
училища ) не пригласила,
думая, что люди
сами прочтут это
объявление. Но очень
многие ничего не
знали. Поэтому народу
на защите ( в кабинете
дирекции ) было сравнительно немного.
Я
очень солидно подготовилась
к выступлению и
целый час (без бумажки!)
говорила о содержании
работы, которая получилась
очень большой ( около тридцати
страниц ). В работе
были следующие главы:
“Программный
симфонизм Листа”
Оглавление:
Раздел I -
Художественное мировоззрение Листа.
Глава I -
Эстетические взгляды.
Глава II -
Творческое направление.
РазделII -
Программно-симфонический метод.
ГлаваIII -
Основной композиционный принцип.
ГлаваIV -
Средства музыкального воплощения программы.
РазделIII - Ведущие
творческие проблемы.
ГлаваV -
Фаустовская проблема.
ГлаваVI -
Орфейзм и демонизм.
Из
моих близких на
защите были Сережа,
мама и Вера.
Я вела себя
абсолютно спокойно и
говорила очень гладко.
Оппоненты поддержали меня
и голосование прошло
весьма успешно. Мне
присудили степень “Кандидата
искусствоведения”
(
позже утвержденное ВАКом ),
а через несколько
месяцев я получила
звание доцента.
Летом
1940 года мы жили в
Пушкине по Ярославской
дороге. Баба Ли,
как всегда, была
с нами. Вера,
уже не кормившая
Гулю, приезжала после
работы, а днем
с ребенком была
няня Сухаревских. Не помню,
чтобы мы много
гуляли в Пушкине.
Мы с Гуком
часто сидели в
саду, вдыхая чудесный
воздух, и занимались: он - своими проблемами,
а я решала
задачи по гармонии,
повышая свою педагогическую квалификацию.
Этим
летом мы узнали
о серьезных политических
событиях. СССР и
Германия
( под руководством
Гитлера ) вторглись в Польшу
и разделили ее
между собой. Тогда
это рассматривалось как
союз между нами
и Германией.
Примерно
к тому времени
мама как-то вышла
в Москве на
наш двор, где
уже были “обречены”
два флигеля, выходивших
на бульвар, и
на месте которых
должен был вырасти
многоэтажный дом. Мама
сфотографировала наш “подпертый”
балками флигель и
вместе с фото
послала письмо в
правительство. Оно начиналось
так: “В этом доме
живу я, заслуженная
артистка РСФСР” , и дальше
шла просьба дать
ей и ее
семье отдельную квартиру.
Примерно
через три дня
пришел ответ, подписанный
В.М.Молотовым, где говорилось,
что нам выделена
строющаяся квартира в надстройке
на Патриарших прудах,
но не в
Малом Пионерском переулке ( как теперь
назывался наш Малый
Патриарший переулок ), а
в Большом.
Наш переезд
состоялся тринадцатого марта
1941 года. Всех жильцов нашего
дома также расселили по
разным местам, кроме
Митрича, которая умерла
в старом флигеле,
мы же очутились на
новой квартире ( о счастье, одни! ), и
хотя вместо четырех
комнат мы получили
только две ( ! ), но
зато и большую
подсобную площадь в
виде большой кухни,
холла и передней,
двух чуланов ( один из
которых потом стал
“кабинетиком” ) туалетом и ванной,
был и балкон,
выходящий на Малую
Бронную. Мы были
счастливы, несмотря на
то, что много
вещей пришлось отдать
или просто бросить. К
сожалению, лифт еще
не был готов
и приходилось шагать
на шестой этаж
пешком. Зато не
было голландских печей,
дымивших в комнатах,
и, наконец, квартира
обогревалась центральным отоплением. Через некоторое
время наш старый
флигель, в котором
я прожила с
рождения почти тридцать
шесть лет, был
сломан ( как и другие
флигеля ), Начиналась новая
жизнь...
Мама уже
не работала в
Консерватории и предпочла
преподавать в открывшемся
Институте повышения квалификации
музыкантов - педагогов, где получила
профессуру.