Старшая внучка

 

 

        Рассказывать о Елене Александровне, бабушке  моей,  я могла бы очень долго. Но ведь вся эта книга  _  о ней! Поэтому  я скажу лишь о том,  кем  она была для меня, какую огромную роль сыграла она в моей жизни и какие нити протянулись из моего детства и юности в дальнейшую жизнь, связав воедино несколько поколений нашей семьи  _  от неё  и  до её правнуков.

Я потеряла свою бабушку, Елену Александровну, когда мне было 19 лет. Все эти годы она всегда была рядом со мной, и мы были настолько дружны, насколько это возможно между необыкновенно, разносторонне талантливой пожилой женщиной и подрастающей девочкой, глубоко любящей и уважающей её. Практически мы совсем не расставались с 1939 года, когда скончался дедушка Леонид Карлович Бекман, и меня из комнаты моих родителей переселили к бабушке, чтобы ей не было так одиноко. 

          Она очень болезненно переживала смерть своего замечательного мужа, с которым счастливо прожила долгую жизнь, и, конечно, моё присутствие никак не могло восполнить утрату, но всё же ей, по-видимому, было приятно, что рядом находилась нежно любящая её внучка.

Однако и первые мои воспоминания, задолго до 1939 года, тесно связаны с  образом Елены Александровны. Ежедневно, когда она играла на рояле, репетируя концертную программу или разбирая  новые сочинения с листа, я неизменно заползала под этот чёрный рояль Бехштейн, купленный в 1899 году, и возилась там с куклами (этот рояль  и сейчас стоит в нашей гостиной). До сих пор, достаточно мне услышать звуки Большой сонаты Чайковского, Польской фантазии Шопена, этюдов Листа или Картинок с выставки Мусоргского, _ и я вижу себя  совсем маленьким ребёнком под этим Бехштейном_ Всё детство моё проходило на фоне музыки Дебюсси, Бетховена, Скрябина, Моцарта, Рахманинова, и в каком изумительном исполнении! Это казалось само собой разумеющимся, привычным и естественным, и только гораздо позже я осознала, как много дали мне эти часы, дни, годы  рядом с высоким музыкальным искусством_

          Не менее важным для меня и, вероятно, столь же естественным, было то, что бабушка часто читала мне вслух. Сначала это были сказки Андерсена, Бажова, братьев Гримм, затем Робинзон Крузо, а гораздо позднее _ романы Л.Толстого, Гюго, Гончарова, рассказы Чехова, пьесы Островского, стихи Пушкина, Лермонтова, Гейне. Так я впервые познакомилась с Фаустом Гёте, Дон Кихотом Сервантеса, Божественной комедией Данте, Горе от ума Грибоедова и другими шедеврами. Иногда Елена Александровна читала мне небольшие рассказы на французском и немецком языках, которыми владела в совершенстве, а я должна была эти рассказы пересказывать по-русски.

Нередко, устав от чтения, бабушка на некоторое время садилась за рояль и играла что-то, как бы подходящее по характеру к тому, что она мне только что читала.

          Важным было не только соприкосновение с высоким литературным и поэтическим стилем сочинений, но и само прочтение их  Еленой Александровной вслух: её выразительная и неповторимая интонация, артистичная, благородная интеллигентная речь, почти зримо воссоздающая в моём представлении литературные персонажи, драматические ситуации, пейзажи, костюмы, движения. И позже, перечитывая эти книги, я как бы слышала её голос (кстати, эта традиция не была потеряна потом  в нашей семье: моя мама, Ольга Леонидовна, впоследствии с той же выразительностью читала вслух литературные произведения моим детям _ сыну  Серёже и дочке Леночке и моему племяннику Андрюше).

          Важным было для меня и то, что, слушая чтение бабушки, я в это время рисовала, вернее, срисовывала акварелью или маслом  чудесные старинные открытки, во множестве наполнявшие наши семейные альбомы. Это были в основном прекрасные пейзажи, яркие натюрморты, небольшие жанровые сценки _ они до сих пор хранятся в нашей семье, и хотя некоторые альбомы, бархатные с бронзовыми застёжками или крышками из тиснёной кожи, уже рассыпались, сами открытки перенесены в новые альбомы.

          Я, конечно, не была художницей и даже никогда не училась живописи, но мои копии красочных открыток, привезённых когда-то дедушкой и бабушкой из их путешествий  по России и Европе, были, по-видимому, довольно красивыми и нравились Елене Александровне.  Она даже показывала их своим гостям, надеясь, возможно, что я стану в дальнейшем заниматься живописью всерьёз, но этого не получилось  _ пересилила музыка.

          Сама Елена Александровна высоко ценила и знала не только настоящую живопись, но любила также различные изящные и тонкие изделия из фарфора _ чашки, фигурки, а также хрустальные и разноцветные стеклянные пасхальные яйца, старинные вышивки шёлком и бисером. Более того, бабушка сама вышила пёстрым шёлком прелестную картину южного вечера и стоящего на фоне пышной зари арабского скакуна! Помню, в раннем детстве, когда мы жили ещё в старом доме, сувениры хранились в старинном застеклённом книжном шкафу, прямо на полках перед книгами, и мне казалось, что этот шкаф _ волшебный, что он _ дверь куда-то в сказочную страну.

          Ещё одна, совсем иная линия, связывавшая  меня с моей бабушкой, заключалась в том, что она занималась со мной по школьной программе: это было осенью-зимой 1941-42 года, во время нашей эвакуации из Москвы в татарский город Бугульму. Мы  уехали в Татарию вместе с семьями консерваторских музыкантов в начале июля втроём _ бабушка, мама и я.

В течение июля и августа я, закончившая первый класс школы в Москве, отдыхала от школьной учёбы: Бабушка читала мне вслух лишь те немногие, подходящие для меня книги, которые нашлись в сельской библиотеке: Повести Белкина  Пушкина, стихи Некрасова, Остров сокровищ Стивенсона. В конце августа мы переехали из Птицсовхоза в сам город Бугульму _ оставаться в селении зимой было Всю осень, зиму и весну 1941_42 года я не имела никакой возможности ходить в школу _ мы жили далеко от центра города, водить меня туда было некому, да к тому же морозы были до _50 градусов (я, конечно, была очень рада этому и совсем  не стремилась ходить в школу!). Но учиться всё же было необходимо, и Елена Александровна взяла на себя моё обучение: я писала диктанты по русскому  языку, заучивала иностранные слова, слушала рассказы бабушки об исторических событиях древности, средневековья и современности, о природе разных стран и континентов, запоминала географические названия.

Елена Александровна  была широко образованным человеком,  имела удивительную память, и рассказы её  были необыкновенно интересными для меня. Особенно увлекательно рассказывала она о своих путешествиях, которые она совершала сначала с родителями, а потом с мужем и дочерьми. Так я многое узнала о  европейских городах,  о Крыме и Кавказе, о старинной Москве, а также о многих интересных музыкальных событиях и встречах Елены Александровны с выдающимися музыкантами.

Однако этим наши занятия не ограничивались: бабушка интенсивно занималась со мной арифметикой! На рынке был куплен сборник арифметических задач повышенной трудности (вероятно, совсем не для второго класса школы _ в нём были очень трудные задания). Елена Александровна, обладавшая яркими логическими и математическими способностями, сама перерешала все задачи  из этого сборника и стала учить меня решать их. Думаю, что моя любовь к логическому мышлению, развившаяся  на этих занятиях, хоть и не получила профессионального математического оформления, но гораздо позднее преломилась в дальнейшей моей музыкально-теоретической деятельности.

Хочется дополнительно отметить незаурядные логические способности Елены Александровны, а также её педагогическое мастерство  вот ещё в какой  области. Она прекрасно умела как решать, так и составлять достаточно сложные кроссворды и учила этому меня.  Такие игровые формы обучения были очень интересны и полезны для меня, они развивали мою память. В них входили также и другие письменные игры _ буриме, наборщик, перечисление географических названий или цветов, растений, животных  на какую-нибудь одну  букву. Долгими зимними вечерами, если горело электричество, мы с увлечением играли в эти игры.

Можно отметить и ещё одну область, в которой ярко проявлялись логические способности и память Елены Александровны. И она, и другая моя бабушка, Лидия Михайловна, мать Сергея Сергеевича, _ обе очень хорошо владели труднейшей карточной игрой винт и нередко по-дружески  состязались между собой в этом умении. Чаще всего это происходило на даче, где обе они жили вместе со мной   (это, разумеется, было ещё до войны).  По-видимому, и способности их, и умение были примерно равными _ побеждали они в игре  по очереди, радуясь своим победам и восхищаясь друг другом. Но во время игры обе они настолько увлекались, что совершенно забывали обо всём.

Как-то раз, моя мама, выйдя в сад и не сразу увидав меня (в это время я, совсем маленькая девочка, строила за углом дачи домик из песка), спросила у занятых игрой в винт бабушек: А где Мариночка?, на что получила  рассеянный и совершенно отрешённый ответ от обеих: Кто?_Какая Мариночка?_! Как мне рассказывали позднее, вся семья долго смеялась над этим случаем, а обе бабушки были смущены_

В июне 1942 года  мы переехали из Бугульмы в Казань.

Одним из самых ярких моих казанских впечатлений, связанных с бабушкой, были её концерты в музыкальном  училище. Это был цикл по теме История европейской клавирной и фортепьянной музыки за несколько столетий. Лекции читала известный музыковед-историк Валентина Джозефовна Конен, а сочинения композиторов, начиная от Пёрселла и Баха вплоть до Дебюсси и Равеля, исполняла Елена Александровна Бекман-Щербина.

 Меня водили, наверное, почти на все концерты, и мне вспоминается реакция слушателей.  Концертное исполнение и лекции такого высочайшего уровня, необычайно широкая панорама произведений от XVII до XX века, разнообразие музыкальных жанров  и  стилей  _  всё это привлекало в  небольшой зал училища множество народа. Мест было мало, но люди стояли в проходах, сидели на полу между рядами и на эстраде, толпились за пределами зала. А как слушатели встречали и провожали маститую пианистку, как восхищались и благодарили  её! Эти вечера были, разумеется, огромным культурным событием в Казани, особенно во время войны.

Переезд в Казань стал для Елены Александровны важнейшим профессиональным событием её жизни.. В Казани выдающаяся пианистка смогла, наконец, вновь раскрыть свой талант и принести людям эстетическое наслаждение. Память её за тот год в Бугульме, несмотря на оторванность от любимого инструмента, нисколько не ослабла _ её  колоссальный исполнительский опыт и поистине необозримый репертуар помогли ей сразу же восстановить концертную деятельность  на самом высоком уровне.

Вспоминается  мне один удивительный случай, связанный с этими концертами. В доме по соседству с тем, где мы жили, одна пожилая интеллигентная женщина имела рояль и предложила Елене Александровне заниматься на нём  по 2-3 часа ежедневно. Как-то раз, просматривая стопку нот около рояля, пианистка увидела тетрадь Прелюдий К. Дебюсси, и ей почему-то очень захотелось в тот день поиграть эти сочинения: ведь когда-то она встречалась с композитором лично, и он сделал ей комплимент об её исполнении своих произведений. Раскрыв ноты, Елена Александровна была поражена: именно в этот день, 25 марта 1943 года исполнилось 25 лет со дня смерти композитора! Она с волнением проиграла  все его Прелюдии и другие сочинения, отметив этот день _ пусть и без слушателей, в маленькой комнате, на стареньком рояле_ Но позже, 20-го апреля, пианистка блестяще исполнила многие сочинения  замечательного французского композитора, завершив этим концертом весь цикл и рассказав об этом случае своим слушателям!

Кроме обязательных школьных дел у нас с бабушкой было ещё одно, которое очень нравилось мне. Моя мама приносила мне из библиотеки или же покупала  на рынке много интересных книг. Я буквально проглатывала их, а потом бабушка просила меня пересказывать содержание прочитанного.

Елена Александровна внимательно слушала мои пересказы, поправляла меня, дополняла и помогала сделать рассказ как можно более живым и красочным, а язык достаточно литературным. Она поддерживала мой, тогда ещё детский интерес к книгам, где описывались остро драматические приключения героев, путешествия в далёкие страны, экзотические события, научно-фантастические ситуации. Я очень любила пересказывать книги _ вероятно, здесь сыграло роль  то, что с самого раннего детства я слушала, как  бабушка   сама читала мне вслух.

Мне хотелось рассказать сюжет не только правильно и подробно, _ я всегда с волнением ожидала оценку моего рассказа бабушкой, а заслужить её похвалу было совсем не просто! Может быть, воспитывая во мне умение связно и культурно излагать устно свои мысли, она тем самым как бы подготовила меня, в известной мере, к моей дальнейшей лекционной деятельности?

Наша жизнь в Казани, в одной квартире с семьёй тёти Веры   (Веры Леонидовны Сухаревской), была для меня светлой и спокойной. Я очень любила и Олечку, и её родителей. Ещё до войны посещение квартиры Сухаревских всегда было для меня праздником. Мы сами жили в старом, совершенно разваливающемся двухэтажном деревянном доме, большая квартира в котором со временем превратилась в огромную коммуналку, населённую несколькими семьями. Сухаревские же жили в красивой и удобной отдельной квартире на шестом этаже, где был лифт с зеркалом и бархатной банкеткой, что производило на меня большое впечатление. Квартира их была нарядной и уютной, большая гостиная имела застеклённый эркер-лоджию с массой цветов, на стенах висели картины. В квартире  была ванная (у нас её не было), куда меня время от времени приводили купаться, потом бывал чай, а Юрий Михайлович, прекрасный пианист, иногда играл сочинения Рахманинова или Листа и бурно обсуждал разные пианистические проблемы с Еленой Александровной.

Обычно со мной в гости ходила Елена Александровна и на обратном пути рассказывала мне о том, как красиво и удобно было раньше и в нашей старой квартире на Патриаршем пруду до того, как она стала коммунальной.

  По дороге бабушка рассказывала мне о других городах и музеях: о знаменитом соборе Парижской богоматери, о Берлине, Колизее, Венеции, об Альпийских горах, о море, где я ещё тогда не бывала. Для меня это было как бы продолжением моих впечатлений _ мне казалось, что приходя в квартиру тёти Веры, я попадаю в какой-то иной, волшебный мир_ Всё это мы с бабушкой  вспоминали и в Казани, живя на маленькой, гористой и кривой улице Щапова.

Ещё одно, довольно комичное воспоминание самого  раннего детства _ это моё удивление, когда я слышала по радио концерты Елены Александровны. У нас был большой радиоприёмник, и я была совершенно уверена, что бабушка как-то уменьшается, становится совсем маленькой, чтобы войти внутрь радиоприёмника. И мне очень хотелось увидеть этот момент её уменьшения, а потом и самой испытать это. Но бабушка только весело смеялась и никак не хотела объяснить мне это волшебное превращение!

И ещё одно светлое воспоминание о раннем детстве. В 1938 году мы всей большой семьёй  _ Елена Александровна, дедушка Леонид Карлович, тётя Вера, дядя Юра, мои родители  и я _ поехали летом на Кавказ,  в Геленджик. Это было моё первое знакомство с югом, с морем. Мы много гуляли в живописных окрестностях, и бабушка, и родители постоянно показывали мне новые, удивительные пейзажи незнакомой природы: Запомни это красивое ущелье! Посмотри, какими яркими красками переливается море!

Как-то бабушка стала рассказывать мне о том, что в южных странах растут рощи красного дерева, из которого делают красивую мебель. У нас в московской квартире, в столовой, стоял старинный столик красного дерева  на полированной восьмигранной ножке в виде колонки, расширяющейся книзу и украшенной  узорами из того же дерева.

Я была полностью уверена в том, что в роще красных деревьев  растения  растут именно так _ в виде полированных, многогранных колонн  с узорами. Я спросила бабушку,  а как же из этой колонны растут листья? Бабушка очень смеялась и объяснила мне, как именно  эти деревья  растут в действительности.  Я была  разочарована, так как лес из полированных колонн казался мне очень красивым! Чтобы утешить меня, Елена Александровна рассказала мне о колоннах в древних греческих и египетских храмах, о Казанском соборе и цветных колоннах Исаакиевского собора, пообещав скоро, через три-четыре года повезти меня в Ленинград.  Но через три года, в 1941 году,  мы уехали совсем в другую сторону, а Ленинград я увидела только через девять лет_

 В мае 1943 года мы вернулись из Казани в Москву. От вокзала мы с небольшим багажом ехали на какой-то машине, с жадностью оглядываясь на такие знакомые и дорогие улицы! Как мы ждали этого момента_ Вспоминаю, как волновались мама и бабушка, поднимаясь пешком по лестнице нашего дома на шестой И как только мы вошли в нашу новую квартиру, оставленную на долгий срок, первое, что сделала Елена Александровна _ бросилась к своему роялю! Буквально прижалась к нему, как к любимому существу, гладила клавиатуру руками, плакала от радости и тотчас же что-то сыграла, по-моему _ один из этюдов Шопена!.

И вновь мы стали обживать нашу, такую любимую  квартиру, которая ещё совсем не была устроена: мы переехали в неё 13 марта 1941 года, а уехали в эвакуацию  уже  через 3,5   месяца _  3 июля.

Одним из самых сильных моих впечатлений после возвращения в Москву, были вечера, когда к Елене Александровне и моим родителям приходили в гости известные музыканты _ пианисты, композиторы, профессора консерватории. Это были товарищи, друзья и коллеги моих родных _ Елена Фабиановна  Гнесина,  Константин Николаевич Игумнов, Михаил Фабианович Гнесин, Александр Абрамович Крейн, Александр Борисович Гольденвейзер, Мария Соломоновна Неменова-Лунц, Тамара Николаевна Ливанова, Валентин Эдуардович Ферман и  многие другие  интереснейшие люди.

По их просьбе бабушка обязательно что-то исполняла, они тоже нередко садились за инструмент, а я робко жалась в уголочке и внимательно слушала умные, содержательные разговоры. Такие приёмы гостей  происходили в большой комнате-гостиной, где стоял рояль  (кстати, в нашей двухкомнатной квартире она же была и нашей с бабушкой спальней).

Комната преображалась, раскладывали небольшой чайный стол и _ самое интересное! _  из стеклянного шкафчика-горки, где хранились сувениры, Елена Александровна вынимала прекрасные старинные чашки из тонкого фарфора (такое совершалось, конечно, для самых важных гостей). Из уникальных чашек гости пили чай, звучала музыка, рассматривались старинные открытки и фотографии, иногда звучали стихи моей мамы, велись удивительные беседы.  И мне тогда казалось, что повседневная бытовая жизнь, как и в самом раннем детстве, вдруг становится  необычной, словно дверь приоткрывается в иной, полусказочный мир! Людям, истосковавшимся во время эвакуации без общения друг с другом, дороги были эти встречи, они как бы восстанавливали характер довоенного, уже ушедшего времени.

 Вернувшись в Москву, я, конечно, продолжала ходить в общеобразовательную школу, но бабушка так подготовила меня по школьной программе, что я перепрыгнула через один класс и попала в более старший. В итоге это было, конечно, положительным моментом, но в те годы я, будучи значительно моложе своих  соклассниц, чувствовала себя в школе очень неуютно и жалела, что уже не могу заниматься школьными предметами с Еленой Александровной, как раньше. Правда, она продолжала помогать мне  по истории, литературе, языку, географии и принимала деятельное участие во время школьных экзаменов, тренируя  меня.

Поскольку обстановка в школе не была для меня приятной, то лучшими часами были для меня те, когда  Елена Александровна читала мне вслух, а я рисовала _ об этом я уже упоминала. Я уверена, что именно эти часы, а совсем не пребывание в советской школе, сформировали   мою личность, и роль Елены Александровны в этом никак нельзя переоценить.

Позднее, в самых старших классах, я нередко стала вообще пропускать занятия в школе, тайно убегая с партитурами симфоний на репетиции симфонического оркестра в Большой зал консерватории. Конечно, это было совершенно недопустимым с точки зрения школьной дисциплины, и родители были очень недовольны, но я не слушалась! И возможно, эти побеги из школы в консерваторию помогли мне хорошо изучить музыку, что и помогло в дальнейшем. Бабушка, внешне солидаризируясь с моими родителями, тоже как бы не поддерживала эти мои тайные походы, однако я чувствовала, что внутренне она очень хорошо понимает моё, всё возрастающее увлечение музыкой. Кстати, всё это совсем не повредило мне при окончании школы, я получила хороший аттестат и затем поступила в училище имени Гнесиных.

Время шло, и в 1947 году мы вчетвером _ бабушка, папа, мама и я _ впервые после войны поехали на отдых в Дом творчества композиторов Сортавала на Карельском перешейке. Для меня это было совершенно сказочной поездкой. До приезда на место   мы на два дня  остановились в Ленинграде, где я до этого не бывала. В тот раз, несмотря на нехватку времени, мы всё же успели побывать в Эрмитаже, пройтись по Невскому проспекту, издали посмотреть Петропавловскую крепость и прокатиться на катере по каналам города. Елена Александровна показывала мне картины Эрмитажа (с Третьяковской галереей я была уже хорошо знакома, бывала там с  бабушкой много раз). Мы вспоминали наши давние разговоры об Исаакиевском и Казанском соборах и о многом-многом другом.

В город Сортавалу мы приехали ночью, а затем на машине, которая встречала нас, ехали довольно долго вдоль берега озера, среди скал и холмов. Однако, несмотря на позднее время, всё было ясно видно  _ я впервые встретилась с белой ночью!

Дом творчества стоял на берегу залива Ладожского озера _ Кирьявалахти. Он состоял из  небольших финских жилых коттеджей, расположенных среди лесистых холмов, каменных валунов, гранитных скал. Вокруг  было множество небольших озёр, островов, проливов _ Сортавала славится  живописностью своих окрестностей.

У подножья большого холма находился большой дом из дикого камня, завитый плющом, в нём помещалась кухня-столовая в стиле охотничьего дома, с ярко начищенной медной посудой, с большим обеденным столом и  деревянными скамьями. Там же находилась красивая гостиная с роялем и широкими окнами, откуда виднелся синеющий залив, а также библиотека. Елена Александровна восхищалась стилем этого дома, напоминавшем ей времена, когда она путешествовала по Германии и Финлядии.

Наша семья жила в одной половине небольшого финского коттеджа, стоявшем на самом берегу озера, а на другой его половине отдыхали Нина Львовна Дорлиак и Святослав Теофилович Рихтер. Рояль в коттедже был в распоряжении молодого пианиста (Елена Александровна решила тем летом не заниматься, устав от своих концертов по радио). Рихтер тогда разучивал Мефисто-вальс Листа, мы же восхищались его поразительным талантом, и Елена Александровна не раз говорила ему об этом! С того завязалась творческая дружба нашей семьи с замечательным исполнителем.

А какие были прогулки по лесам, холмам, какие небольшие синие, зелёные или чёрные озёра встречались нам среди лесов! Гроздья ягод, грибы, цветы, разнообразные камни, а какие прогулки по озеру на лодках среди островов! Нашими спутниками были Наталья Петровна и Геннадий Рождественские, профессора консерватории композитор Н. П. Раков, пианист В. В. Нечаев и др.  Это лето, когда уже достаточно пожилая Елена Александровна ходила с нами, словно совсем молодая, любуясь изумительными пейзажами Сортавалы, _разве можно это забыть? Как хорошо, что Елена Александровна успела повидать эти места  _  позднее, в 1951 году, она уже не смогла поехать  с нами туда ещё раз, её болезнь оказалась смертельной_

Осень 1947 года была печальной для всех нас _ в октябре скончалась моя бабушка Лидия Михайловна, мать папы. Елена Александровна была дружна с ней, Лидия Михайловна преклонялась перед талантом пианистки, глубоко уважала её и часто говорила: Я счастлива, что мой сын вошёл в семью такой музыкантши, это во многом помогло и ему стать выдающимся музыкантом!.  В свою очередь, Елена Александровна также её любила, они постоянно общались, беседовали и иногда играли в винт.

В 1948 году нас опять постигла беда _  у Елены Александровны случился обширный инфаркт. Я хорошо помню тот вечер: мы с ней возвращались из Дома звукозаписи на улице Качалова к нам, на Патриарший пруд. Вечером у неё был очередной концерт в прямом эфире, она исполняла одну из труднейших виртуозных транскрипций Листа. Мы обычно ходили на эти передачи вместе _ я с ранних лет помогала ей, переворачивая ноты, по которым она играла.

Идя по Вспольному переулку, бабушка пожаловалась мне: Что-то  болит   сердце_. Я поддерживала её под руку, мы медленно дошли до нашего дома, вечером всё было как будто бы хорошо_А ночью  она разбудила меня: Мариночка, мне очень плохо!_.

Мы не отправили Елену Александровну в больницу, её лечили дома: полный покой, нежная забота окружающих _ обеих дочерей, обеих внучек, Сергея Сергеевича, тёти Тани и нашей нянюшки Анны Фёдоровны. Помогали нам и многие помощницы-старушки, приятельницы и знакомые  бабушки, самоотверженно дежурившие у её постели.  Через два месяца Елена Александровна выздоровела и спустя ещё некоторое время врачи разрешили ей постепенно включаться в работу. И, наконец, она вновь стала выступать по радио!

Бабушка никогда не была надменной и недоступной с окружающими _ это совершенно не было свойственно ей, человеку доброжелательному и очень общительному по характеру. Когда мы, студенты музыкального училища им Гнесиных,  готовились к экзамену по истории музыки  и  нередко собирались у нас дома, то Елена Александровна всячески помогала нам, играя для нас многие произведения _ сонаты Шопена, Картинки с выставки Мусоргского, этюды Листа!

Во время подготовки к юбилею 1950 года с Еленой Александровной  познакомились  двое её почитателей  _ художники-портретисты  И. И. Кузнецов  и  И. В. Дмитриев: они стали авторами трёх её больших портретов и скульптурного бюста. Я помню, как она была довольна таким вниманием, играла для них многие произведения, они постоянно вели такие интересные разговоры  об искусстве, а я внимательно слушала их. Сейчас один из портретов находится в музее им. Скрябина, с которым, как известно,  Елена Александровна дружила. Бюст пианистки стоит в музее им. Рубинштейна, в Московской консерватории.

Как-то раз оба художника пригласили Елену Александровну вместе со мной на выставку живописи  люминисцентными красками, Эффект был необыкновенный: в тёмном зале на всех стенах горели яркими светящимися красками причудливые пейзажи, букеты цветов, натюрморты! Зрелище было просто волшебным. Елена Александровна, чуткая к любому проявлению красоты, была, так же как и я, в полном восхищении и считала, что этому направлению в живописи открыта большая дорога. Не знаю, оправдались ли наши надежды.

Я не буду подробно описывать замечательный юбилейный  концертный вечер Елены Александровны, посвящённый 50-летию её творческой деятельности. За свою жизнь я и наблюдала, и переживала многие юбилеи, но этот был поистине особенным. Он был не только удивительно торжественным и красивым, на нём была  продемонстрирована действительно искренняя любовь многочисленных слушателей к маститой пианистке.

 Но главное заключалось в том, что  она, дойдя до самого пика своей славы,   не только не осталась на этой вершине, но, полная новых творческих планов, решила подготовить ещё один юбилейный концерт, посвящённый её грядущему семидесятилетию в январе 1952 года! Сколько  молодости, творческих сил, деятельного желания работать было в этом замечательном человеке!  В программу будущего концерта должны были войти концертные вальсы выдающихся композиторов.

Последней нашей совместной поездкой были три майских дня  1951 года, проведённые всей семьёй в Доме творчества композиторов Руза. Расцветающие деревья, соловьи, чудесная погода _ и звучания вальсов Рахманинова, Листа, Глинки, Шуберта _ бабушка готовилась к своему новому юбилею. Мы были полны радостных надежд. Но_

Лето и осень 1951 года принесли нам большое горе _ 30 сентября, после тяжёлой болезни Елена Александровна скончалась.

Я могла бы ещё очень многое рассказать о ней, о нашей дружбе, о моей любви и уважении к ней _ она была моим другом, учителем, во многом воспитательницей, она стала для меня одним из прекрасных эталонов моей жизни. Закончу своё небольшое повествование одним _ спасибо судьбе за то, что я столько лет могла близко общаться с этим замечательным, разносторонне талантливым человеком. Её образ никогда не померкнет в моей благодарной памяти. И недаром именем Елена названа моя дочь-музыкант.

 

 

 

 

Я хорошо помню этот переезд в Казань. Мама наняла открытый грузовик, в кузов которого  мы погрузили, помимо наших носильных и личных вещей, мешки муки, картошки, крупы и других продуктов, а также дрова. Мама и бабушка долго готовились к этому переезду, закупая всё на рынке: в Казани с питанием в то время было не очень хорошо, и мы не могли приехать к родным, свалившись как снег на голову.

Казалось бы, расстояние между Бугульмой и Казанью было небольшим _ всего несколько сот километров, однако мы ехали в  открытом грузовике трое суток, сидя в кузове. По дороге неоднократно шёл дождь, бабушку и меня мама укрывала какими-то старыми одеялами, клеёнками, тряпками_ Кроме того, наш шофёр, несмотря на договорённость, подсаживал по дороге чужих людей, и становилось всё теснее, всё менее удобно, да и некоторые наши мешки с продуктами, кажется, исчезли! А на  наши жалобы он отвечал: Вот высажу  вас _ не обрадуетесь!. Однако мы всё же доехали На этот раз ехали мы  в товарном вагоне, где перевозилась в Москву  аппаратура Физического института АН СССР, а мы как бы охраняли её (!). Ящики с оборудованием  были нагружены почти  до потолка вагона и занимали почти всю его площадь, мы же ютились на небольшом пятачке  и спали на полу около широкой вагонной двери. 

Во время езды  поезд сильно трясло, и тяжеленные ящики сильно раскачивались, угрожая рассыпаться, завалить и раздавить нас. Дверь же вагона, огромная как ворота, то совсем закрывалась во время движения, и мы оставались в полной темноте, то раскрывалась настежь, и можно было выпасть из поезда! Хорошо, что  сотрудники института, которые ехали в другом вагоне, помогли нам укрепить по мере сил и ящики, и дверь.

И всё же, как мы радовались, несмотря на разные  неудобства, что возвращаемся домой! Наш переезд  из Казани в Москву длился 9 дней. Питание в эти дни было весьма скудным, иногда даже не было воды. Однажды мама побежала с чайником набрать кипятка где-то на случайной остановке, а поезд в это время двинулся вперёд.  Мама едва успела впрыгнуть  в другой вагон и потом уж перейти в наш, товарный. Бабушка, несомненно, страшно испугалась, что мама отстанет от поезда, и что тогда делать? Ведь  ни денег, ни документов у  мамы с собой не было!  Но Елена Александровна всегда умела крепко держать себя в руках, и я почти не заметила этого инцидента _ мне о нём рассказали лишь позднее, вечером, и я пережила это, так сказать задним числом.

Однако о нашем переезде мы всегда вспоминали со светлым чувством _ начиналась весна, в лесах пели соловьи, расцветали первые цветы, и мы ехали домой, в Москву, которую покинули почти два года назад!, и  никто из нас даже не заболел!

 

 

 

2