П о
з а щ и т а м и б а н к е т а м . Д о м
В л а с о в ы х.
Кончив
аспирантуру в 1965-ом году и выжав из нелинейных резонансов все, что можно, я
все же не набрала достаточно материала для защиты, зато весьма преуспела на
личном фронте. Надо сказать, что мои подруги - Кризе и Дрогайцева уже
размножились: на свет появились Боря Воронов-младший и Алеша Струминский, так
что К.П., воспитавшая внучку, теперь взялась за воспитание правнука. Мы часто
ездили в Жуковский, где у Струминских был большой двухэтажный дом (отец Борьки
академик В.В.Струминский работал в ЦАГИ). Приезжало человек 10-15, спали в
гостиной на первом этаже или на большой веранде.
Ездили
мы также в Дубну на всякие защиты. У Струминского был совершенно потрясающий
банкет, потому что он защищался в один день с сыном Шелеста, крупной партийной
шишки на Украине. Поэтому стол был по высшему разряду - я ничего подобного не
видела. “Ешь партийное мясо”,- шептала мне Кризе. Я очень хорошо помню также “защитный” банкет Миши
Волкова, с которым связан мой первый привод в милицию. Дело было так. Мишу я
почти совсем не знала, но Боря с Леной почему-то меня взяли с собой в Дубну. Мы
оставили вещи у знакомых в общежитии и
пошли в ресторан, где ребята куда-то исчезли, а я осталась в окружении
совершенно неизвестных людей, и ничего не оставалось, как есть и пить. Довольно
скоро я основательно наклюкалась и решила пойти искупаться в Волге. Надев плащ
(хороший был плащик, один из первых “болоний”, страшно модный. Потом мода
быстро прошла, как только в такие плащи одели нашу милицию), я вышла из
ресторана, покурила на лестнице и пошла прогуляться. У лестницы дежурили два
милиционера. Слегка покачиваясь, я дошла до Волги, но купаться что-то
расхотелось - к ночи похолодало. Я пошла назад в довольно радужном настроении по
улице, где стояли одни особняки. Было уже поздно, около часу ночи, в окнах было
темно. В мою пьяную голову закралась мысль, что хорошо бы нарвать цветочков и
принести на банкет. Открыв калитку какой-то дачи и нарвав маргариток с клумбы,
я пошла назад к ресторану, где по-прежнему околачивались милиционеры. Зайдя на
банкет, я увидела, что все в большом подпитии, и ничего интересного там нет.
Тогда я снова отправилась на улицу, и это стражам порядка не понравилось. Один
стал меня выспрашивать, что я тут делаю, другой куда-то исчез, а затем вернулся
в “черном воронке”. Я, как мне кажется, весьма разумно отвечала на все вопросы,
но мне предложили сесть в машину и прокатиться в отделение. Внутри “воронок”
представлял из себя голую железную коробку с решетками - даже скамеек не было.
Машина завернула за угол и тут же остановилась у отделения - можно было бы спокойно
дойти пешком. Меня представили дежурному, и я, запихнув подальше в карман злосчастные маргаритки,
объяснила, что приехала на защиту, что документы оставила в общежитии, где оно,
я не знаю, что Миша Волков никем мне не приходится и что единственный знакомый
в Дубне - это аспирант Борис Струминский, но я не его жена. Со страху я забыла,
что у меня есть еще один знакомый в Дубне - Джиль Понтекорво, который учился на нашем
курсе. Дежурный справился относительно Струминского по телефону, но ему
почему-то сказали. что такого
аспиранта в Дубне
нет. Он, действительно, числился
аспирантом Н.Н.Боголюбова в МГУ. Дело осложнялось, и меня оставили в отделении до выяснения
обстоятельств. Часа два я проиграла в шашки с дежурным милиционером,
потом меня решили отпустить, не найдя состава преступления. Тут уж я
возмутилась. Как! Выгонять среди ночи девушку на улицу, я же не знаю. куда мне
идти. Мне дали в провожатые маленького, по плечо, мильтончика, с которым мы
дошли до ресторана - разумеется, там уже никого не было - и пошли гулять по Дубне. К счастью, мы скоро
встретили нашу пьяную компанию, которая веселилась на берегу Волги, и мой провожатый,
облегченно вздохнув, сдал меня с рук на руки.
За
город мы ездили часто - с Мишкой Раттэлем или с Алешкой Власовой. В этой компании мы как-то поздней осенью
ездили в Ростов Великий, а также во Владимир и Суздаль. Алешка была великим
специалистом по старинным русским городам, и всеми моими знаниями по этому
предмету я обязана почти исключительно ей.
Но
чаще всего я вспоминаю нашу поездку с Аленкой в деревню Акуловку за деревянными
бусами, которые тогда были в большой моде. В Акуловке жил резчик по дереву и
изготавливал такие бусы из можжевельника. Было начало лета, цвели травы, запах
стоял одуряющий. Мы шли через веселый июньский лес, где нас застала короткая
летняя гроза. Босиком, промокшие насквозь,
с мокрыми букетами в руках, мы весело шлепали по лужам, пока не дошли до
заброшенной деревеньки и не ввалились к старику-резчику. Хозяева заохали,
завернули нас в какие-то рубахи и стали потчевать чаем с медом и домашними
коржиками. Вышло солнце и осветило чистую деревенскую комнату с печкой,
вязаными половиками и бальзаминами на окошке. Вся деревянная мебель была
сделана руками хозяина. Комната была увешана связками сияющих деревянных бус и
других украшений, лакированных или просто точеных. Это они источали чудный
лимонный запах можжевельника. Мы купили деревянных пуговиц и по паре ниток бус.
Одна нитка была просто декоративная, и самый большой шар был сантиметров семь в
диаметре. На обратном пути мы с Алешкой
выяснили, что до окончания университета мы толком не видели самого лучшего
времени года, потому что как раз в это время, начиная с четвертого класса, мы
ежегодно сдавали в июне экзамены. Следовало бы пересмотреть учебные планы.
Алешка уже к тому времени вышла замуж за
геолога Андрея Уханова и родила дочку Аню (Татку). Мы с мамой часто у них
бывали и даже перевозили их на новую квартиру - прямо под стену Бутырской
тюрьмы, куда они переехали из коммунальной “Огаревки”. Правда, новая квартира была и осталась
дурацкой хрущевской планировки, когда самая большая комната - проходная по
диагонали, Но Власовы быстро пробили
стенной шкаф и устроили прямой проход. Леля жила в дальней комнате, там стоял
ее роскошный диван и шкаф со львом, тетя Наташа ютилась в кабинетике, а Алешка
- в проходной, вместе с роялем. Там же накрывался стол для гостей. А интересных
гостей было много. Заходил и дядя Володя Власов, известный композитор,
создатель киргизской оперы и балета (вместе с В.Г.Фере) - для киргизов он был
примерно то же, что для нас Глинка. Часто бывала артистка МХАТ очаровательная
О.Н.Андровская, известный виолончелист Д.Б.Шафран. Но главным кумиром был
С.Т.Рихтер - “Слава”, имя которого всегда произносилось с придыханием и с очень
большой буквы. Дело в том, что с Н.Л.Дорлиак Власовых связывала давняя дружба,
еще по Художественному театру.
Власовы
посещали все концерты Рихтера, тетя Наташа и Леля бережно хранили афиши, рецензии, письма и маленькие подарки
Святослава Теофиловича. Одним из экспонатов маленького музея был кукурузный
початок; груда этой кукурузы лежала в
знаменитом средневековом амбаре во Франции, из которого Рихтер потом сделал
концертный зал и где проходят его фортепианные фестивали. С.Т. меня называл
“кустиком”.
Алешка через Рихтеров была еще в большой
дружбе с семейством пианиста А.И.Ведерникова и часто ездила к ним на Клязьму, о
чем пишет в своих воспоминаниях. Меня
она тоже с собой прихватывала. От Алешки
я тогда “заразилась” М.Цветаевой и
Е.Шварцем, а от Кризе - Н.Гумилевым. В доме на Клязьме, несмотря на внешнюю изысканную
веселость, подспудно всегда ощущалась трагедия. Сестры, одна из которых была женой Анатолия
Ивановича, в 37-м году подверглись репрессиям, отец их, английский священник,
приехавший “по зову сердца” в Советскую Россию, был расстрелян, одна из сестер
тоже умерла в ссылке, а Юлик, сын Анатолия Ивановича, оглох после скарлатины.
Но они всегда держались замечательно. Старый деревянный дом, дом людей высокой
культуры и трагической судьбы, который отец построил для своих пяти дочерей, до
сих пор стоит в поселке Клязьма. Недавно
этому дому исполнилось 100 лет.
Однажды
Алешка взяла меня посмотреть на новую квартиру Рихтеров, которую они получили в
Брюсовском переулке в Доме Композиторов. Огромный зал с подиумом был сделан из
трех комнат, соединенных между собой. Там стояло два рояля, пара кресел и лежал
огромный ковер серо-зеленого цвета. На стене висело небольшое старинное зеркало
в широкой золотой раме и картины самого Святослава Теофиловича. Зал мне очень
понравился, а кухня - нет, стены в ней были выложены белым кафелем, а потолок - черный! Зато
комната Нины Львовны была похожа на наши - куча разнообразной старой мебели, картин и
фотографий. Против фотографий я всегда
боролась и “воевала” с мамой, которая на стене всегда вешала целый иконостас
родственников, детей и внуков в младенческом возрасте. Сейчас же у меня самой
комната полна фотографий.
Когда
мы пришли к Рихтерам, самого С.Т. не было дома, он где-то концертировал, и у
него занимался А.И.Ведерников - учил концерт Равеля, в частности, знаменитый
“хулиганский” пассаж из третьей части. Мы с Алешкой, чтобы не мешать ему,
подслушивали, сидя в чулане, потом он сделал перерыв, и мы стали все вместе
валять дурака в зале. А.И. и Алешка стояли на голове. Я очень жалею, что мне не
пришлось побывать у Рихтеров на рождественских праздниках, там всегда было замечательно
весело.
Алешка приглашала меня, но я как-то застеснялась.
З н а к о м с т в о с В а д и м о м С е р д о б о л ь с к и м. С в а д ь б а .
С
в а д е б н о е п у т е ш е с т в и е
В
1963 году я познакомилась с Вадимом Сердобольским. Привела его Надюха, за
который он всю зиму бегал (и на лыжах тоже). Был он ярый турист и лыжник и
старше нас на 10 лет. Надька ему очень нравилась, но она заявила прямо, что он
ей не подходит, а вот есть у нее подруга Оля... Вадим с товарищем пришли на
вокзал, откуда мы уезжали в очередной поход, Подруга Оля ему с первого раза не
понравилась, и в поход они с нами не пошли. Но потом были и другие походы, и
дело кончилось предложением руки и сердца.
Зиму
и весну 1964-ого года Дима меня таскал в походы, после чего я получила стойкое
отвращение к лыжам. Существует несколько типов путешествий: “по святым местам”,
“на природу” и “за компанию”. Дима же ценил в походах, в основном километраж, а
шел всегда по азимуту, не обращая внимания на болота, запретные зоны и прочие препятствия. Вообще как раз таким
образом мы и выходили в самые красивые и незаплеванные места. Кроме того, он
считал, что “мелкие травмы полезны для организма”. С моими друзьями Дима не
очень любил общаться, наши щенячьи радости ему уже были не по возрасту. Хотя
как-то он пришел к нам в лабораторию и, чтобы развлечь нас с Аделиной, встал на
голову и довольно долго так стоял, а мы с Аделькой бегали вокруг, не зная, что
предпринять (что это у меня все стоят на голове? Папа тоже раньше любил это
дело, и даже есть фото, где он делает стойку на перилах балкона).. Потом он
встал и сказал: “Галстук немного мешает.” Это был первый и последний раз, когда
я видела его в галстуке, за исключением свадебной церемонии.
В
походы мы ходили каждое воскресенье зимой и летом. Дима свободно ориентировался
в лесу и всегда выходил к станции с большой точностью, так что мне оставалось
только топать за ним и не отставать. Иногда мы присоединялись к компании таких
же сумасшедших туристов во главе с неким Борей Каминским, но их темпы
оказывались мне не по плечу. Они ходили по 30-
О
диминой экипировке можно писать поэмы, она не изменилась и в настоящее время.
Для чая в поход брался заросший копотью бидон, горлышко которого было сплющено
ударом топора, “чтобы чай не выливался”. Бидон ставился прямо в огонь и
обкладывался дровами, никаких рогулек и крючков Вадим не признавал. Разжигал он
костер с одной спички в любую погоду, и пока я разбирала вещи, кипяток был уже
готов. Чай Дима носил в старом носке, по его уверениям, абсолютно чистом, но
когда он попытался поболтать им в бидоне для заварки, меня, конечно, чуть не
стошнило. Из еды в поход он брал батон и пачку сахара, я, разумеется,
запасалась более вкусными вещами. Легкую палатку Вадим Иваныч сшил сам из
ярко-оранжевого ситца, входной полог палатки длинным языком заворачивался глубоко под ноги, чтобы
комары не достали. Палатка была рассчитана на одного, контуры двоих она уже
повторяла полностью, сшита была довольно криво и натягивалась с помощью
разнокалиберных веревочек, которые не пришивались, а затягивались на сосновые
шишки. У нас она носила название “гробик”. Я обычно брала с собой тяжеленный
надувной матрас, боясь радикулита, и Дима все это благородно тащил, включая и
огромный ватный спальник на двоих.
Однажды
летом мы попали в жуткую грозу на Оке. Она началась ночью, и порывы ветра
немедленно оборвали веревочки нашего “гробика”, меня придавило промокшими
насквозь палаткой и спальником, на надувном матрасе плескалась вода, а под ним
текли ручьи. Дима снаружи пытался закрепить веревки. Остаток ночи мы провели,
прижавшись друг к другу, как говорит Дима, “на зоообогреве”.
Другой
поход, мне запомнившийся, был в мае 1964-ого года. Мы поехали куда-то на
Куровскую вместе с Раттэлем, Юрой Пономаревым и Аделькой. Было довольно
холодно, даже снег шел, и по берегам болот ползали еще не окончательно проснувшиеся
змеи и ящерицы. Здоровенных зеленых ящериц мы клали на головы и с удовольствием
фотографировались, змею же раздразнили, и я в первый раз видела, как нападает
гадюка - она прыгает вперед метра на два, хорошо, что на этот раз гадюка тоже
была еще сонной. Дима довел нас до совершенно непроходимого болота и
остановился только, когда Аделина села на землю и заявила, что она дальше не
пойдет. После чего у костра Дима ее обидел довольно сильно, и они больше друг с
другом не разговаривали, хотя одно время мы собирались чуть ли не жить вместе в
новой диминой квартире (Аделька как раз в это время в очередной раз вышла замуж).
В
один прекрасный день Вадим пропал. Правда он иногда исчезал и раньше на
несколько дней - в его терминологии это называлось“методом эмоциональной раскачки” по
отношению ко мне, но тут я забеспокоилась, т.к. мы сговорились куда-то пойти, а
он всегда был человеком слова. Приятели тоже ничего не знали, однако через
несколько дней Дима позвонил из глазной больницы, куда попал в связи с травмой
глаза, который пришлось оперировать. Дело в том, что в походе он устанавливал
сетку для бадминтона с помощью растяжек, сделанных из резинового бинта, но
плохо вбил колышек, тот вырвался и угодил Диме прямо в глаз. Лежать в больнице
было скучно, и Дима попросил меня привезти ему цивильную одежду. Взяв ключи, я
пошла на Ленинский, открыла его комнату и буквально упала в обморок: я,
конечно, неряха, но такое видела в первый раз. Абсолютно все вещи валялись на полу в полном беспорядке - одежда, еда, бумаги
- это он собирался в поход. Хитрец! Когда я приходила, все сворачивалось в узел
и запихивалось в шкаф. Позже, уже на Трехпрудном, мы тоже завели такую
“помойку”, куда мгновенно забрасывали вещи в случае прихода неожиданных гостей.
Надо сказать, в первый раз я побывала в гостях у Димы еще зимой, тогда все было
идеально, пол сверкал, лампочки включались сами небольшим нажатием головой на
настенный ковер, и вся проводка была сделана 30-микронным, почти неразличимымым
проводом (Дима рассчитал, что он точно не сгорит). На столе стояла собственного
изготовления цветомузыкальная установка,
и меня поразило, что дроссель в ней был, как попало, намотан на
карандаш, однако все работало. А потом спрашивают, откуда у Васи привычка все
делать на соплях. Тогда же Дима, решил проверить интеллект будущей жены,
подсунув мне американские тесты, но сделал большую ошибку, предварительно
напоив меня “до изумления” вкуснейшей рябиновой настойкой, которая пилась, как
сок, а градусов в ней было - ой-ей-ей сколько. В результате на тестировании я с
позором провалилась, и Дима даже раздумал жениться на такой дуре, но,
по-видимому, в дальнейшем я как-то реабилитировалась.
В
лаборатории я появлялась каждый день, но “перекуры” мои всегда бывали очень
длинные, что, конечно шефу не слишком нравилось, и выразительная спина Льва
Константиновича осуждающе подергивалась, когда я на цыпочках шла к своему
“шкафу”- генератору. Меня поручили обнаружить нелинейное взаимодействие
рэлеевских волн, но - увы! Тогда еще не было ниобата лития и встречно-штыревых структур с
малыми потерями преобразования, выход рэлеевских волн был ничтожный, и второй
гармоники не было видно даже при наших мощностях. В расчетах я тоже запуталась,
исписав две толстых тетради. Я считала просто “в лоб”, а нужны были “маленькие
хитрости”, что потом блестяще удалось Игорю Солодову.
Дима
выразил желание посмотреть, чем я занимаюсь, И, к моему удивлению, они с шефом
чуть не расцеловались - оказывается, они учились на одном курсе, и Лев был женат на диминой
ближайшей подруге Тате (Ренате Ипполитовне). Второй ближайшей подругой была
первая жена Димы - Надя Легошина. Я была потрясена, Л.К. мне казался человеком другого
поколения. В действительности, он и был несколько старше Димы, так как потерял
четыре года из-за войны, проходя службу в Польше. Правда, в боях не участвовал.
Вадим
Иванович ухаживал за мной по всем правилам, и водил меня не только в походы, но
и в концерты. В рестораны мы не ходили как по финансовым, так и по
принципиальным соображениям. Я вообще получала 78 аспирантских рублей и сидела
у мамы на шее, а Вадим был злостным алиментщиком (от второй жены у него был сын
Дима).
Надо
сказать, что я уже тогда понимала разницу в восприятии музыкального
произведения, когда слушаешь его или играешь сама. Даже если ты ковыряешь как
попало, все равно последнее дает гораздо больше. Я тогда много играла в четыре
руки. Мы с мамой переиграли симфонии и ансамбли Бетховена, Моцарта,
Гайдна, Брамса. Чайковского, Танеева. Малера, Вагнера, Равеля, Штрауса,
Шумана, Шуберта, Россини... Много играли органных произведений Баха, его
Н-мольную мессу и моцартовский “Реквием”. Я научилась читать прилично с листа,
и потом уже одна стала играть все подряд, благо нот у нас было навалом. Мама
это только приветствовала, хотя, наверное, от моих экзерсисов могло случиться
легкое помешательство, особенно, когда я разучивала “Чакону” в переложении
Бузони. Но комплекс неполноценности и гордыня, мои вечные враги, мешали мне
пойти, к примеру, в университетский фортепианный класс, Выступлений я всегда
панически боялась, а кроме того хотела играть только то, что мне нравится.
Дима
жил углу Ленинского проспекта и ул. Дм.Ульянова
в большом кооперативном доме, принадлежащем Академии наук. После смерти отца он остался в
одной квартире с мачехой и двумя ее взрослыми детьми. Они собирались
размениваться в рамках того же кооператива. Димина мама умерла совсем молодой
от тяжелой сердечной болезни, ему тогда было 18 лет. Отец женился второй раз, и
Дима, окончив физфак, уехал в Обнинск, где годы его работы как раз совпали с
лавинообразным развитием ядерной физики, созданием ядерных бомб и атомных
электростанций. Для физики и физиков в Союзе это было золотое время. Позже, возвратившись в Москву, он некоторое
время работал в ФИАН’е, занимаясь рассеянием нейтронов, но не чуждался и
внеземных цивилизаций. Правда, его точка зрения на возможность контакта с этими
цивилизациями была скорее пессимистичной ввиду отсутствия таковых цивилизаций.
Но вскоре, как он считал, человечество достигнет галактической фазы и само
раскидает свои гены по Вселенной. Для этого предлагался даже некий прибор -
“сперматрон”. В дни нашего знакомства
Дима также освоил книгу Ганди “Моя жизнь”, и Ганди стал надолго его кумиром. На
свадьбе у нас висел плакат: “Великий Ганди сказал: мясо вредно. Мяса не будет.”
Мы
с Димой надумали жениться и размениваться с его мачехой. Дима не хотел никакой
свадьбы и белых платьев, тем более он женился в третий раз, и его вся эта
процедура не вдохновляла. Я тоже была против оборок, которые меня бы толстили
(надо сказать, не такая я уж была толстая). С трудом будущая теща настояла на
белом, чуть кремовом костюмчике, который я могла бы носить и после свадьбы. К
слову сказать, я его так больше и не носила, он ужасно “шерстил”, потом бабушка
из него сшила костюмчик для внука (бедный Вася!)
Для
свадьбы мы выбрали 24 июля - день моих именин - святой Ольги, во крещении
Елены. Дима не хотел видеть никаких родственников, к его радости, большинство
родственников уехало в отпуск. “Наши” чрезвычайно обиделись - мы-то ведь были на свадьбе у
Марика. Правда я из маришкиной свадьбы помню только то, что двери большой комнаты на Бронной были открыты
настежь, и столы стояли в коридоре, а также еще замечательную голубую розу,
которую подарил кто-то из гостей. Однако на мою свадьбу все равно набежала
целая куча “друганов”, как сейчас бы сказал Васька, пришли папа и Женька
Эзрохи. Перед регистрацией мне сильно испортили настроение в парикмахерской,
куда меня затащила Кризе. Невест там причесывали без очереди, но я забыла свое
“брачное удостоверение”, по которому могла не только причесываться, но и
покупать разный дефицит в спецмагазинах. Очередь мне не поверила, мы долго
боролись, и наконец, меня посадили к какой-то девице, которая мигом обкорнала
меня, как овцу. Невесты! Никогда не делайте прическу у незнакомого парикмахера!
В
общем, мы отгуляли и стали ездить по родным, которых у Димы оказалось куча - половины двоюродных он и
сам не знает, т.к. у обоих его дедов было по семь человек детей! Я
познакомилась с его сводной сестрой Женей и ее дочками Таней и Ирочкой
Рештаковыми. Татьяне тогда было 16 лет, она собиралась на физфак, и мы с ней
очень подружились, хотя у нас была десятилетняя разница в возрасте.
Диме
предложили двухкомнатную квартиру в том же академическом кооперативе в корпусе
А, рангом пониже, чем корпус Б, где он жил раньше, но тоже очень хорошую, с
большой кухней и балконом, на седьмом этаже. В старую димину квартиру переезжал
Я.И.Хургин, известный математик, который потом помог мне с трудоустройствой
после окончания аспирантуры.
Часть лестничной клетки нового нашего жилья
была оборудована под прихожую на две квартиры и завешана байдарками,
велосипедами и другим туристским
инвентарем - соседи тоже оказались любителями этого дела. Из мебели у нас была
тахта, круглый стол и шкаф, которые стояли в спальне, другую комнату занимал
огромный стол для настольного тенниса, сделанный по диминому заказу. Целый день
мы резались в пинг-понг друг с другом и со своими многочисленными гостями.
Первым другом молодой семьи стал Семен Топоровский, затем Саша Гордеев, Герман
Грибакин и некий весьма странный, но гениальный математик Кирилл Ситников,
воспитанник Колмогорова и Александрова. Часто мы ходили к Жоре Рязанову,
жившему в Малом Гнездниковском, в доме “Нирензее”. Жора когда-то был любимым
учеником Тамма и сделал массу пионерских
работ по фазовым переходам. Но затем не дал себе труда их разрабатывать, ушел в
себя и в конце концов написал книгу “по
общей теории всего”- от кварков до Господа Бога, К сожалению, я не могу ее по достоинству
оценить, поскольку чрезвычайно далека от всякой философии. Жена Жоры Наташа
Вдовиченко - женщина, перед умом и красотой которой я преклоняюсь. Достаточно
сказать, что ее дипломная работа вошла в виде параграфа в курс теоретической
физики Ландау-Лифшица. В их доме много говорили о литературе и философии,
читали современных поэтов, и я чувствовала себя полным профаном, их интеллект
меня просто подавлял. А Наташа мне всегда виделась некрасовской женщиной,
которая “коня на скаку остановит“. Больно думать, что они разошлись, Георгий
Васильевич живет после смерти матери в полном одиночестве, а Наташа ездит к
внукам в Америку. У них бывал еще один очень приятный человек, имя которого я
забыла, он впоследствии погиб, в одиночку штурмуя Эверест.
В
свадебное путешествие мы поехали в Мещеру на байдарках, хотя наши ребята звали
нас на Соловки, и я очень жалею, что там не побывала, следовало быть
понастойчивее. Тогда Соловки только недавно открыли для туристов, и все еще
было довольно диким, да и пускали на все острова.
На
байдарках с нами пошел Семен Топоровский, человек с золотым характером,
которому досталась трудная доля. Дело в том, что Дима отправился в клуб
туристов и подцепил там совершенно незнакомую семейную пару, которая пошла с
нами в поход. У нас был симпатичная легкая байдарка “Луч”, мы ее еще хорошенько
проклеили по стрингерам велосипедными камерами, у них же - тяжеленный и неповоротливый
“Нептун” весом
Муж
жены все время останавливался половить рыбу, но я не помню, чтобы он поймал
что-нибудь путное. Дима тоже пытался ловить, и мы с Сенькой умирали от хохота,
глядя, как он надевает половинку червяка на крючок и приговаривает: “Голубчик
полчервя, ну что же ты никак не наденешься?” Однако красота этих мест, открытых
Паустовским, запомнилась на всю жизнь - вся эта бесконечная цепь озер, поросших
высоким камышом, реки Пра и Бужа с коричневой торфяной водой, долгие тихие
закаты. Помню, как под вечер, заблудившись в протоках, мы решили ночевать в
байдарках - вылезти было некуда, но потом все-таки нашли следы от лодок. Лодки
с “плановыми” туристами пробивались сквозь камыши, как слонопотамы, и после них
оставалась широкая дорога изломанного тростника. Мы оказались на крошечном
островке, где не из чего было даже костер развести - беременная жена всю ночь
пилила своего мужа, и на следующий день они отвалили совсем. Перед этим мы
оказались на очередном острове в день начала охотничьего сезона, 19 августа.
Мы-то думали, что мы одни-одинешеньки, но оказалось, что под каждым кустом
сидит по охотнику, и все это в 12 часов ночи застреляло со страшной силой. Наш
“собайдарочник” (можно так сказать?) тоже схватил ружье и побежал в неизвестном
направлении. Ходил он долго, принес небольшую птичку, которая оказалась
совершенно несъедобной чомгой. Эту чомгу, проголодавшись, мы все-таки съели на
следующем озере, где сделали из двух байдарок катамаран и лихо летели под
парусом, а за нами летела и не могла нас догнать моторка с космонавтами,
которые тоже отдыхали в Мещере. Другой раз мы чуть не попали в облаву, которую
деревенские жители устроили на охотников, вечно стрелявших у них домашних уток
- те свободно плавали в камышах. Места
там были еще дикие, плановых туристов мало, а живности много. Часто мы видели
поднятые головки проплывающих змей, а один раз попали в стаю больших черных
пушинок, которые оказались птенцами водяной курочки.
Однажды
на одном из озер мы увидели необыкновенно красивый деревянный дом и долго
любовались им еще издалека. Он был покрашен темноголубой краской, весь в белых
резных наличниках и “полотенцах”. Вокруг был небольшой сад, и все это так
красиво смотрелось на высоком берегу озера на фоне вечернего неба. Мы не
удержались и зашли выразить восхищение хозяевам - двум старикам, которые жили
там совершенно одни. Хозяин сам строил этот дом, и мы удивились тонкому
художественному вкусу этого человека. Хозяйка дала нам с собой в дорогу
удивительных яблок “золотой налив”, они были желтые, полупрозрачные и
необыкновенного вкуса. Этот дом, на который мы еще долго оборачивались, отойдя
от берега, мог бы вполне украсить любой
музей русских деревянных строений.
П е р
е х о д в “К е р о с и н к у”.
П е р в ы й п о х о д в т р о е м. Р о д ы.
Мама осталась одна на Пятой Тверской и очень
скучала, я ездила к ней два раза в неделю, там же занималась с учениками, да и
с Димой мы часто приезжали отъедаться - деньги у нас исчезали мгновенно, они просто
валялись в ящике стола, и каждый брал, сколько хотел. Первое время после
свадьбы до рождения Васи я жила на два дома, не считая подмосковного леса, в
котором мы тоже проводили два дня. В апреле 1965 года я довольно бесславно
кончила аспирантуру, на кафедре мест не было, и надо было искать работу. Я
пыталась пристроиться в Институт кристаллографии в группу Ираиды Михайловны
Сильвестровой, тем более, что этот институт располагался в квартале от нашего
дома на Ленинском. Я много раз лазила к ним через забор (через проходную не
пускали), но с оформлением дело затягивалось. Тут оказалось, что скоро у нас появится малыш, и все стали советовить
мне идти на преподавательскую работу, по крайней мере, на пару лет. Не долго
думая, я пошла в Нефтяной институт им.Губкина (МИНХ и ГП, или, как его еще
называют, “керосинку”), здание которого очень удачно примыкало непосредственно
к нашему дому. Там меня сразу же взяли ассистентом на кафедру физики.
“Керосинка” была местом тихим, молодых преподавателей тогда было
двое: я и Рудольф Кочкин, теоретик, только что кончивший физфак. Уровень
подготовки студентов на разных факультетах отличался на несколько порядков.
Если на факультете автоматики и телемеханики сидели в основном умные еврейские
мальчики, не прошедшие по тем или иным причинам на мехмат или физфак, то,
например, экономисты или геологи вообще не умели даже сокращать дроби. С умными
мальчиками было, конечно, трудней, поскольку все задачки они щелкали, как
орехи, а у меня еще не было никаких педагогических наработок. Видя мою
неопытность, они сами подыскивали каверзные задачки и требовали, чтобы я их
решала, хотя я вроде ни разу не опозорилась. В конце концов мне это надоело, и
я сказала: “Хорошо, семинар мы проводим по плану, и здесь задачи задаю я. А
ваши задачи рассмотрим после занятий”. Тут они мигом скисли и больше с этим ко
мне не приставали.
Большую часть преподавателей
составляли дамы пенсионного или предпенсионного возраста, но мне не приходилось
с ними особенно сталкиваться. Приятной фигурой был Лель Константинович
Белопухов, он пытался поддержать престиж физической науки, организовывал
какие-то семинары и кружки и хорошо читал лекции - студенты его любили. Зав.
кафедрой Лебедев, болезненного вида полный человек, ни во что особенно не
вникал, кажется, он был вообще и.о. Потом пришел заведовать кафедрой М.Кусаков,
тот взял всех в ежовые рукавицы, но я уже была в декрете, а потом и вовсе ушла
обратно в университет. Кроме семинаров в мои обязанности входило сидеть в
практикуме и проверять контрольные работы заочников. С последним вообще никаких
хлопот не было. В практикуме я подружилась с добродушной лаборанткой Валей,
которая, кстати, спасла меня от какой-то комиссии, поскольку я однажды явилась в практикум после
крупного возлияния у нас дома ( там сидели очередные гости, всего-то было -
двор перейти) Валька только взглянула на меня и шепнула: “Быстро уматывай, я
скажу. что ты заболела”. Но вообще на кафедре физики ко мне отнеслись очень
хорошо. Когда родился Вася, меня полностью освободили от занятий и зачетов и
оставили только проверку контрольных, так что всю педнагрузку -720 часов - я
могла выполнить дома и на даче. Ну, я, правда, им тоже ничего плохого не
сделала, и почти весь предродовой декретный отпуск просидела в институте,
принимая зачеты иногда по 10 часов подряд. Кризе тоже перешла на
преподавательскую работу в МЭИ.
Беременность проходила
нормально, но оказалось, что у меня отрицательный резус-фактор, и рожать мне
предстояло в больнице на Шаболовке, специализировавшейся на “отрицательных
резусниках”. Это было очень удачно, т.к. там работала врачом подруга Лели Власовой,
которая обещала помочь, если возникнут какие-нибудь сложности. В конце
мая-начале июня 1965 года мама увезла меня в Крым, в Алупку, где мы жили в доме
отдыха. В институте в это время начались экзамены, в которых ассистенты не
участвовали - все экзамены принимал лектор - довольно-таки дурацкая практика.
Правда, насколько я понимаю, лекторы “керосинки” вообще не интересовались, что
у них делается на семинарах и ко мне, например. ни разу ни один лектор не
пришел и даже не поинтересовался, что я предлагаю на семинарах. В
действительности, все там было очень сложно - путаница курсов, факультетов,
преподавателей...
Весенний Крым был чудо, как
хорош - каскады уже начинающей отцветать
бледно-лиловой глицинии, иудины деревья, объятые ядовито-розовым
пламенем от корня до вершины, розы всех цветов... Только море было холодное.
Мама не могла меня остановить - я полезла купаться в 11-градусную воду,
выскочила, красная, как рак. Но к концу отдыха я уже плавала вовсю- температура
воды поднялась аж до 17 градусов. Меня правда слегка подташнивало, и я все
время грызла чернослив и орешки, но это продолжалось недолго.
Ну, ладно. Возвратились мы
из Крыма, живот стал потихоньку расти, всякий токсикоз прекратился, и я
чувствовала себя прекрасно, хотя, конечно, беспокоилась насчет резуса - мало ли
что! Вадим Иваныч, глядя, как я все хорошо переношу, затеял поход на Кавказ.
Мама отговаривала нас и очень волновалась, но нам море было по колено. Я,
конечно, плохо соображала, а Дима, хоть и имел уже одного сына, но в
беременности не понимал ни черта. Он убедил меня, что маршрут
Теберда-Домбай-Клухор ерундовый (потом так и оказалось), и мы поехали. Как
впоследствии обнаружилось, мне неправильно определили срок беременности; врачи
всегда преуменьшают сроки, чтобы их пациентки, не дай бог, не пересидели в
декрете. Словом, когда мы еще сидели на аэродроме в Москве, будущий Вася взял и
зашевелился у меня в животе. Я перепугалась, потому что это уже означало 4,5
месяца, но Дима меня быстренько успокоил и клятвенно обещал,что он будет тащить
все тяжелые вещи, а я буду тащить только свой “встроенный рюкзак” и свою
одежду. Дима действительно меня полностью разгрузил, и я шла налегке; мне иногда даже было стыдно, глядя, как он
тянет палатку, надувной матрас, спальники и всю еду.
Поход был просто отличный, и
это был наш первый поход втроем, не считая подмосковных. С тех пор меня всегда тянет обратно в горы, к “одиноким
без нас вершинам”, как замечательно сказал Визбор. Даже море потеснилось для
меня на второе место. Мама еще всегда вспоминала Толстого - “а горы-то!” Вот именно.
Останавливались мы, где
хотели - один раз в полной тьме встали в чистом поле, даже палатку поленились
разобрать. Наутро оказалось, что мы лежим посреди проселочной дороги, и первая
машина нас бы раздавила. Потом мы стояли на поляне в Теберде, где наш “гробик”
вызвал большой интерес туристов - они окружили его утром и ожидали, кто оттуда
вылезет. Ездили в Домбай, ходили в разные легкие маршруты. Я прыгала по
камушкам, Вася тоже слегка подпрыгивал, а ночью ворочался - никак не мог
устроиться. Наконец, мы пошли к морю через Клухорский перевал. Уходили днем,
ночевали на Северном приюте, откуда вышли в 3 часа ночи и целый день топали
через перевал по снежникам и горным тропинкам. Мы присодинились к какой-то
плановой группе, с нами еще шли два парня, которые решили штурмовать Клухор на
мотоцикле. Все жалели этих дураков и
помогали волочить мотоцикл в гору. Общими усилиями перевал был взят, но как
только началась проезжая дорога, эти нахалы сели на свой мотоцикл и уехали.
даже спасибо не сказали, а уж о том. чтобы вещи подвезти, и разговора не было.
Осенью я опять преподавала,
и, как оказалось, моей беременности никто не заметил, думали, что я изначально
такая толстая (надо сказать, что я и после родов, увы, не похудела). Когда я
предъявила заявление на декретный отпуск, начальство изумилось и упросило меня
не уходить, пока я не приму зачеты у всех групп. Кроме того, я еще ходила в
университет, чтобы там меня совсем не забыли, и даже являлась соруководителем
дипломницы Нины Спиридоновой. Эту дипломницу взяли на продолжение моей темы о
стержнях, и она должна была сравнивать нелинейность стеклянных стержней с
разной степенью закалки - у нас были связи с Институтом стекла тоже через нашу
бывшую дипломницу Свету. В один прекрасный день, когда Нина пыталась
отшлифовать стержень, чтобы посадить преобразователь (стержни при закалке часто
“вело”), этот стержень взорвался у нее в руках и рассыпался, как стекло
троллейбуса, на мельчайшие осколки. Я помню, как Нина стояла, закрыв глаза руками,
все осыпанная, как Снегурочка, сверкающей на солнце стеклянной пылью. Мы
рванулись к ней, испугавшись, что она повредила глаза - могло быть и так! - но,
к счастью, все обошлось. Тогда мы еще
работали на третьем этаже, а четвертого не было, вместо него были антресоли,
сваренные из железных труб, и туда из лаборатории 3-73 вела высоченная
лестница, как и в закамерном пространстве у И.В.Лебедевой. Вообще за камерами
были и остаются удивительные уголки, принадлежащие кафедре акустики, где
сложены старые приборы и еще много всякого добра. На наших антресолях сидел над
дипломом Вадик Воронин и любил швырять оттуда заряженные конденсаторы или
подсовывать их в карманы халатов.
От зачетов я освободилась
только в самом конце декабря, и мы с Димой решили до Нового года отдохнуть в
Дубне. Роды ожидались в середине января. Перед отъездом я зашла в поликлинику к
своей врачихе, совсем молодой девчонке, по виду типичной троечнице. Она меня
долго щупала и преспокойно заявила, что у ребенка нет головы! Я в ужасе
вылупилась на нее, и она хладнокровно сказала: “Ну что ж, бывают такие
анацефалы”. Дома меня мама, конечно, успокоила и заявила. что это все чушь
собачья, и 26-ого декабря мы поехали в Дубну. Дима взял лыжи и хотел, чтобы я
тоже покаталась, но я все-таки отказалась, загородившись поздним сроком.
Итак, настало 27 декабря. С
вечера мы хорошо погуляли по морозцу, Дима - на лыжах. я пешком по лыжне, потом
слегка выпили за начало декрета и завалились спать, а ночью у меня отшли воды,
и к утру начались легкие схватки. Мы, еще ничего не понимая, зашли в местную
поликлинику, где мне немедленно предложили лечь в больницу и рожать. Еще чего!
Чтобы мой сын, коренной москвич, родился
в какой-то Дубне! Кроме того я боялась оставаться из-за отрицательного резуса.
Утренний поезд уже ушел, и Дима помчался за такси, а я побежала в гостиницу
собираться. На беду, достать такси оказалось очень трудно, многие не
соглашались ехать в Москву из-за гололеда, в конце концов, Дима нашел машину,
но шофер уже договорился со старушкой, которая ехала в Москву на поезд. Решили
сначала завезти старушку на Павелецкий вокзал, а потом уж меня в роддом. Дорога
запомнилась мне, как в тумане - леса были осыпаны инеем, солнце светило в глаза
сквозь тусклое марево, а по обочинам стояли ряды машин, попавших в аварию из-за
гололеда. Впереди сидела каменная
старушка, каждую минуту спрашивающаяя, который час, шофер чертыхался
сквозь зубы, я корчилась на заднем сидении, а Дима меня поддерживал морально и
физически. На узком Дмитровском шоссе мы оказались как раз в час пик и ползли
еле-еле. Еще два часа добирались до вокзала, а потом на Шаболовку. Вылезла я из
машины уже в хорошем виде, Дима поехал к маме, а я ввалилась в роддом без вещей
и документов. Кое-как вымылась, надела казенные тапочки, рубаху и халат и поползла
в предродилку. Там, как полагается, все стонали и орали. Суровая докторша
посмотрела меня и сказала: “Ну, милая, ты уж вся раскрылась, сейчас будем
рожать”. “Доктор, - взмолилась я. - Посмотрите, есть ли у ребенка голова,” Врач
поглядел на меня, как на ненормальную. Меня положили на кровать, дали выпить
стаканчик касторки и велели смотреть на часы. Через полчаса схватки пошли с
минутными перерывами, и мне было велено идти в родилку. Родилка - место,
конечно, веселое. Если ты уж туда попала. значит, все скоро кончится. Акушерки
и врачи сидели за столом, попивали чаек и травили анекдоты типа “приходит муж
домой”. Потом пришла группа студентов, и на мне с обратной стороны что-то
показывали. Поскольку я не орала и моя соседка Нина тоже помалкивала (только ругалась,
что холодно), обстановка была, как на семинарских занятиях. Наконец, Вася
родился, мяукнул, и мне его тут же показали - он был весь красный. устал, видно, а головка вся в черных волосиках, даже с
бакенбардами. “Мальчик! - завопила я - Ура!!!” Это “ура” мне почему-то весь
роддом потом поминал.
Потом меня слегка заштопали
кривой иголкой, чтобы не развалилась, и повезли в палату. Скоро на соседнюю
койку приехала Нина - она родила девочку. Вес и рост у нее был, как у Васи -
51см,
Наши детишки были очень
смешные. Платочков им не надевали, а сзади к пеленкам было примотано что-то
вроде мягкой лангетки, которая защищала от сквозняка и держала головку. Очень
разумно, а то так жалко малышей, даже больших, которые сидят в рюкзаках, и головенка
у них болтается туда-сюда. Вася, который тогда был еще безымянный, сосал не
очень бойко, почти сразу отваливался и засыпал; мы с ним тихонечко лежали
вдвоем, и я умилялась, глядя на его уже тогда довольно длинный носик - у
остальных детей были вовсе какие-то пятачки с дырочками. Меня спустили с
кровати поздно, через неделю - все уже ходили, а я все лежала; девочки меня
жалели и выбирали мне самые красивые лифчики и рубашки в цветочек, когда меняли
белье. Родственники заваливали нас продуктами, маму пришлось останавливать. Однако
пора было встречать Новый год. Я написала своим, чтобы притащили елочку. Дима и
мои друзья постарались и купили елку, но ее отказались передавать, пришлось
всем коллективом палаты втаскивать елку через фрамугу на веревке. Я лежала и
командовала парадом. Медперсонал пытался возражать, но мы убедили их, что елка
даже полезней цветов, которые, как известно, не запрещены в палатах. Игрушки мы
сделали медицинские: разноцветные таблетки,
красивые упаковки от лекарств, свечи тоже были геморройные и очень
хорошо смотрелись на концах еловых лап в подсвечниках из фольги.