Э к з а м е н ы.   Я  -  с т у д е н т к а    ф и з ф а ка.   К о л х о з.

П е р в ы й    к у р с.

 

 

Итак, я стала абитуриенткой. Конкурс на физфак был большой - пять человек на место, а среди медалистов - все десять. Золотые медалисты имели собеседование по физике. В большинстве случаев они пролетали и шли сдавать, как серебряные - две математики. В случае неудачи они сдавали 5 экзаменов в общем потоке. Таким образом, золотые медалисты имели право на три попытки, серебряные - на две, а все прочие - на одну.

Я писала письменную математику на верхних рядах Большой физической аудитории и дольше всего решала дурацкий арифметический пример с многочисленными скобками и дробями, потому что в ответе все время получалось 327/237, а не 0 или 1. Отчаявшись, я все-таки переписала решение в чистовик и правильно сделала. Зубодробительную задачку по стереометрии я, оказывается, тоже решила правильно, а в планиметрии что-то напутала и получила 4. На устном экзамене я получила 5, в общем, с легким скрипом прошла; балл 4/4 уже был непроходной.

Я стала студенткой, какое счастье! Мама и “наши” радовались не меньше меня. Как приятно было получать пропуск, зачетку, учебники, записываться в библиотеку. Не успели мы стать студентами, как нас тут же вызвали в бюро ВЛКСМ и отправили в колхоз “за Можай”. В бюро я столкнулась с Аликом Берковым и очень обрадовалась, потому что все знакомые как-то потерялись. Нина, пройдя собеседование, уехала в колхоз раньше, остальные сдавали на общих основаниях.

С Аликом я познакомилась летом 1955 года, когда мы с мамой и тетей Олей жили в доме отдыха “Кораллово”  под Звенигородом. Там было скучновато, хотя я и общалась с молодежью, в основном студентами, и мы регулярно ходили купаться за 6 км на Москва-реку. Как-то мы с мамой и тетей Олей прогулялись до Звенигорода и зашли на дачу, которую снимали Берковы. Виктор Осипович работал в Гнесинском институте на одной кафедре с тетей Олей и тоже был теоретиком, автором известного учебника гармонии; Людмила Петровна преподавала в музыкальной школе ЦМШ. Пока взрослые степенно пили чай на терраске, мы с Аликом поиграли в волейбол, и я узнала, что он собирается на физфак. Он выглядел ужасно умным, и я даже слегка приуныла. Теперь же мы, оказывается, оба сдали экзамен в потоке серебряных медалистов и едем вместе в колхоз.

Мой первый колхоз - село Тёсово Можайского района. Девочек и мальчиков разделили: мальчишки остались в селе, а нас отправили за 4 км на выселки. Было нас человек десять. Бригадиром cтуденческой бригады девочек сразу выбрали Валю Бесфамильную, высокую, сероглазую, с тихим проникновенным голосом.  Были в нашей бригаде яркая, резкая Ира Шкудова, имевшая первый разряд по легкой атлетике - она с утра устраивала километровые пробежки, затем две подружки - Таня Преображенская с Аллой Калибиной и, наконец, Наташа Ступоченко, с которой я сразу сошлась. Во-первых, мы обе не любили каши, а, во-вторых, обе были еще под впечатлением от Ю.Ф.Метта и беспрестанно его цитировали. Наташа увлекалась философией, и я ей внимала, раскрывши рот, поскольку эта часть человеческой мысли меня полностью обошла. На первом курсе, правда, я одолела “Историю философии” Б.Рассела, но все это было чисто упругое взаимодействие, и в голове ничего не осталось. Дурная наследственность полностью передалась Васе.

Мы все довольно быстро подружились, и единственно, кто портил нам жизнь в колхозе, была некая провинциальная девушка Таисия, фамилии которой я не помню, потому что она вылетела с первой сессии. Она считала себя специалистом по деревенским работам, и, по-видимому, таковым являлась, а “столичных воображал”, не знающих, с какой стороны держать грабли, не терпела, особенно нас с Наташей. Надо сказать, мы ей достойно отвечали и тоже издевались над ней, как могли.

Мне понравилась тихая, неспешная деревенская жизнь. Поселили нас у одинокой бабки, которая за наше кормление получала трудодни и честно их отрабатывала. Кое-что мы и сами привезли - тушенку, крупы, сахар. У бабки была корова, и вечером всем полагалось по огромной кружке парного молока с черным хлебом. А мятая картошка с топленым молоком, запеченная в русской печи - объядение! Спали мы на чердаке, на сеновале, запах был головокружительный. Единственное неудобство - ночью спускаться по длиннющей приставной лестнице, очень шаткой и опасной. Утром за нами заезжали колхозники на телеге, и мы, болтая ногами и задевая траву на обочине, медленно ехали “в луга” копнить или разбрасывать сено. Метать стога нам не давали, это требовало определенных профессиональных навыков, чтобы стог не завалился. Через неделю нас перевели на ток, где мы стали работать у веялки. Там я впервые увидела, как страшно горит зерно в сырых буртах - одна зола остается. К своим ребятам в село мы ходили довольно часто и танцевали в клубе под косыми взглядами деревенской молодежи, но нас было много, и с нами не связывались. Из наших студентов в Тесове я помню Алика, Боба Воронова, Петю Лазарева и Славу Герарди. Последний - тертый калач - обучал наших невинных мальчиков материться и обращаться с девушками. Однажды Воронов пришел к нам из Тесова на ток специально, чтобы помочь девочкам - мы были просто поражены, такого благородства мы сроду не видали. Когда теперь я смотрю на картину Левитана “Околица”(?) , мне всегда вспоминаются тихие вечера нашего первого колхоза - забор из жердей и далекий лес, горящий на закатном солнце.

 

На первом курсе кажется, что весь физфак состоит из галдящих первокурсников. Один такой юнец признался на комсомольской конференции, что он только здесь впервые увидел старшекурсников, а раньше их как-то не замечал. Нас разбили на два потока по 250 человек, с первым потоком мы практически не встречались, зато в нашем, втором, мы варились три с половиной года на общих лекциях и в практикуме - до распределения по отделениям и кафедрам. Из нашей колхозной бригады Алик оказался в 113-ой группе вместес Таней и Аллой, Наташа - в 116-ой, а я - в 114-ой.

На первом курсе нам читали, в основном, физику и математику. Физику читал Р.В.Телеснин _ скучновато, но зато с большим количеством опытов, которые подготавливал заведующий физическим кабинетом, старейшина физфака Сергей Иванович Усагин, сын изобретателя трансформатора. Физкабинет на физфаке размещается в цоколе, туда выходят двери больших аудиторий, и мне он всегда очень нравился. Там за стеклами громадных дубовых шкафов стоят демонстрационные приборы, некоторые из них “еще от Лебедева”, с бронзовыми, художественно выполненными ножками, украшенные чуть ли не грифонами. Это вам не какие-то пластиковые коробки. Во время демонстраций свет обычно тушился, и вся физика мне вспоминается в темноте - можно было спать, болтать или обниматься. Для последнего еще больше подходил балкон аудитории 01 в Главном здании - я его освоила на 2-ом курсе - а еще лучше - пустое помещение рекреации, куда ведет из цокольного этажа физфака ведет несколько массивных дубовых ступенек - просто идеальное место свиданий. Позже его не закрыли на замок и  сделали там физфаковский музей. Рекреация вся она тоже обшита дубом, а внутри нее есть еще очень симпатичный закуточек, не видный с лестницы, где в мое время за деревянными панелями хранились тряпки и метлы. Там я как-то услышала, как одна уборщица говорила другой: “Пакетик с ДУСТ’ом отныне вам вручаю...” Еще в рекреации стоял рояль, на котором я иногда играла в перерывах между лекциями.

В университете раньше все деревянные предметы были сделаны из дуба, даже табуретки - сколько рощ сгубили для сталинского ампира! Наши лабораторные столы и парты - вечные, причем последние ужасно неудобные, и их потихоньку заменяют, но новые столы и стулья под натиском студентов разваливаются за два сезона, а парты, изрезанные и исписанные десятками поколений студентов, все еще стоят. Я сама в лаборатории храню “рояльные” стульчики 50-ых годов, как зеницу ока. Как-то бывший наш ректор Логунов, уже в 80-ых под натиском пожарных решил содрать со стен все дубовые панели, под которыми скрываются трубы и кабели, но когда прикинули, во что это обойдется университету, всем стало смешно. Пожарные, однако,  не унимались и запретили в лабораториях курение, электроплитки и чайники. Приходили комиссии, обрезались провода, выносились выговоры, и все стали прятать включенные электроприборы в ящики столов, где они часто действительно загорались. У нас в лаборатории чайник стоял в кожухе старого осциллографа, откуда тянулся вполне невинный сетевой провод. Надо сказать, раньше ничего на физфаке не возгоралось, разве что пованивало иной раз из лабораторий, и знающие люди говорили: “Ну, сопротивление полетело” или “Транс дал дуба”. Но тут начались регулярные пожары.  К тому же пожарные охотились только за бытовыми электроприборами, а какую-нибудь намотанную от руки печку почти без изоляции, присоединенную к 220 вольтам, оставляли без внимания. Я, между прочим, как-то чуть не спалила диван зав. кафедрой, включив кипятильник без воды.

На физфаке есть еще много интересных уголков, куда студенты редко заходили. Взять хотя бы подвал, где по потолку тянутся магистрали труб неизвестного назначения, и тяжелые металлические двери герметически закрываются поворотными рукоятками (у нас на кафедре так запираются акустические камеры и гидробассейн). Мы часто рисовали стенгазеты в комнате, которое находилось еще ниже подвала, а под ним было еще одно помещение, где стояла спокойная вода, по-видимому, запас на случай ядерной войны. Позже в подвале у нас проходили занятия по ГРОБ - гражданской обороне. 

Не менее интересны чердак и крыша, где хозяйничают кафедра физики атмосферы и кафедра СВЧ. На самой крыше есть маленькая аудитория в башенке, выходящая окнами на все стороны света. Я там иногда лекции читаю. А в круглых иллюминаторах чердака селятся хищные птицы из отряда соколиных - они питаются мышами, которых полно на территории университета. Другие соколы гнездятся на самом шпиле Главного здания. Несколько раз из наших иллюминаторов выпадали мохноногие птенцы, и мы их водворяли обратно с риском для рук и глаз. Как-то на территории Астрономического института ГАИШ, заросшей настоящим лесом, я видела самую настоящую ласку, которая нисколько меня не испугалась и весело шныряла среди каких-то толстых труб.

 

Но вернемся к нашим баранам-первокурсникам 56-ого года. Первому потоку с физикой больше повезло, у них лекции прекрасно читал академик И.К.Кикоин, кстати, он позже написал учебник и для школьников. Заметим, что на физфаке, где подавляющее большинство выпускников читает лекции, ведет семинарские занятия, выступает с докладами и пишет статьи, нигде не ведутся элементарные курсы педагогики, риторики и других подобных  дисциплин. Мало того, никто и не проверяет, как проводятся лекции и семинары. Именно поэтому большинство статей блещет косноязычием, а многие лекторы, хоть и являются хорошими специалистами в своей области, лекции читают просто безобразно, на доске пишут, как попало, с дикцией у них тоже проблемы. В общем, каждый начинающий преподаватель заново “изобретает велосипед”. Наверное, можно было бы выпустить какие-то руководства, вести факультативные курсы и т. д.

В этом отношении идеальным лектором был Э.Г.Позняк. Он читал нам матанализ, и эти лекции стали основой его учебника. Второй автор учебника - В.А.Ильин, который на первом курсе вел у нас семинары по математике - но о нем ниже. Оба - великолепные специалисты и педагоги. Э.Г., которого мы заглаза ласково называли “Эге-ге”, читал так, что даже самый ленивый студент мог готовиться, не заглядывая в учебник - “толстого Фихтенгольца”. Все необходимые формулировки он диктовал, а композицией на доске можно было залюбоваться. Красота была не только в самой математической логике, но и в том, как она подавалась. Вертящиеся  доски уплывали под потолок ( на них было, кстати. довольно трудно писать мелом), и на них красовались безукоризненные формулы, так что никто не путался в индексах, не принимал n за m,  а j за i.  “Различимость - основное требование каллиграфии”. - шутил Позняк и учил нас “технологии постановки точки”.  Вот несколько его высказываний:

 

- Число e будет преследовать вас всю вашу сознательную жизнь.

- Наступит момент, когда n! победит!

- Имеется мешок, в который насыпаны функции. Какова вероятность того, что мы вытащим функцию, имеющую предел?

- Игрек ничем не хуже икса.

- Кто-то выстрелил по синусоиде и выбил из нее точку. Наша испорченная синусода...

- Взяли синусоиду за последнюю волну и гармошкой сжали.

- Соблазнительно сейчас же сокращать, но мы этого пока делать не будем.

- В одном случае настроение - функция одной переменной, это когда человек встал с левой ноги.

 

За Телесниным я тоже кое-что записывала.

 

- Шишка в любой системе координат будет шишкой

-Люди хорошо поглощают звук, и это одна из причин того, что артисты не любят пустого зала на своих концертах.

- Сергей Иваныч деформировался.

- Вы отвечаете. как неподкованная лошадь на гладком льду.

 

 

Состав нашей 114-ой группы был, в основном, мужской. Девиц было сначала шесть, потом пять, а к концу первого курса осталось четыре. Вообще на физфаке девчонок была одна треть.  Наши девушки сразу уселись рядом, и я оказалась на одной парте с Наташкой Щербаковой, спокойной девочкой с нежным персиковым румянцем и милыми кудряшками, обладавшей тонким ненавязчивым юмором и прекрасным почерком. Я у нее всегда списывала лекции и конспекты. Вторая - уютная и веселая Нинончик Быкова, и третья - наша предводительница Ольга Калюжная, “образца 40-ого года” (она была моложе нас на 1-2 года). Оля - человек, конечно, выдающийся. Тогда она состояла из длинных рук и ног, плоской фигуры, черных глазищ и огромного рта, который практически не закрывался. Голос у нее был - иерихонская труба, и единицей громкости в нашей группе считалась одна пикокалюжная. Она была родом из Днепропетровска, говорила с прекрасным мягким украинским “г”, была чрезвычайно музыкальной и обладала феноменальной памятью. Особенные способности у нее были к языкам, что стало позже ее основной профессией; после окончания физфака она некоторое время проработала в закрытом институте в Троицке на Пахре, затем поступила в педагогический институт на французское отделение, окончила его и защитила кандидатскую. Сейчас знает языков 7-8 и является классным переводчиком. На физфаке преподавали только английский - наша группа была”начинающей” после немецкого, а другие - “продолжающими”. Так вот, Ольга еще на первых курсах, решив освоить, как следует, французский, ежедневно вешела на стенку список из 200 новых французских слов, и к концу дня их выучивала. В годы нашей учебы Калюжная постоянно пела и, что особенно ценно, знала полностью тексты и мелодии  песен, а не “лялякала”, как все остальные. Кстати, чтобы нас с Ольгой не путать, меня стали называть “Омегой”, некоторые  меня до сих пор так зовут.

 

Физпрактикум занимал большое место в наших занятиях. Первая задача, которую я делала был “Маятник Максвелла”, и я ужасно удивилась, когда все точки легли строго на теоретическую кривую. Мы очень любили некоторых преподавателей кафедры общей физики - добрейшего В.И.Шестакова и более строгую, но справедливую Л.П.Стрелкову. Грозой физпрактикума были А.Г.Белянкин , ....Шальнов и Г.А.Бендриков. Шальнов обычно сидел в “молекулярке” на задаче ”Вакуумная техника”, эту задачу каждый ему сдавал по пять раз, т.к. он требовал не только досконального знания описания вакуумной установки, но и вообще широкого физического мышления, чего у нас, конечно, еще не могло быть. К тому же он был ужасно ехидный, и бедные студенты только кряхтели, когда он гонял их с задачи. Но зато уж вакуумные устройства мы хорошо усвоили.  Семинары по физике у нас вела сначала какая-то молодая дама, и мы несколько занятий решали задачку о траектории шара, падающего по раскрытой книге, так что мы даже сочинили стих

                          Знакомая картина: лежит на книге шар.

                          Скотина-Валентина проводит семинар.

Потом эту Валентину  убрали, и вдруг мы узнали, что семинары будет вести Анатолий Григорьевич Белянкин.  Группа была в ужасе - Белянкин считался на физпрактикуме “зверем”.  Он пришел к нам, массивный, голубоглазый, с палочкой - и с первого же семинара повел дело, как надо. Перед занятиями, не надеясь на наши знания лекций, он всегда делал краткое теоретическое вступление, и это помогало гораздо больше, чем конспекты и учебники.  Группа его обожала и ужасно боялась -  идеальное сочетание для руководителя. Когда он раскрывал журнал, все ложилась на парты и прятались друг за друга. “Так... - говорил он, оглядывая группу. - П-полная тишина и сосредоточенное п-перелистывание п-первоисточников”. Потом вопрошал: “Найдется ли б-безумец, чтобы идти к доске?” (а В. Волосов, преподававший на третьем курсе математику, говорил по-другому: “Нужен пишущий индивидуум - эдакое общественное животное”) А.Г. умудрялся, следя за решением очередной задачи, проверить у всех домашние задания, с трудом подсаживаясь на наши узкие парты. Семинар шел в постоянном напряжении, к концу второго часа внимание уже ослабевало, и А.Г., глядя на часы,  говорил: “Сейчас мы кончаем, мужайтесь”, а после звонка спрашивал: “Ну как, я вас сегодня не убил?” Я, конечно, записывала все его изречения - да и как не записывать.

 

- Подействуйте на это уравнение временем

- Погибли массы! (сократились)

- rga  выбросьте в авангард!

- Возьмем любую жидкость, начиная от мазута и кончая мадерой.

- Что это у вас за веник из ускорений?

- На контрольной не надейтесь на всякую диффузию извне.

- С нам

и крестная сила!...хотя она и не входит в понятие физических сил.

- Что же вы здесь такое неглиже в формуле оставили?

- Продали поступательное движение и приобрели вращение вокруг мгновенной оси.

- Чтобы мне на контрольной не было душевных всплесков!

- (о задачке, когда маленький шарик катается по сферической поверхности) Вот прототип телевизора. В свое время яблочко каталось туда-сюда по тарелочке, и все было видно.

- Это просто харакири давать студенту такую задачу в первый день

- aT  показывает, как быстро убывает величина, которую не следует называть амплитудой.

- Если у вас имеется газ, то всегда есть желание заключить его в объем, придавить сверху поршнем и всячески над ним поиздеваться

- Да... В кубе - это, конечно, тяжко.

- Нарисуйте игру векторов.

- Если вы возьмете дюжину кристаллов, исковеркаете и все смажете, ни о каких эллипсоидах Френеля говорить не приходится.

- Опять начался этот перерыв между каникулами.

- Мама с папой - это закон Кулона.

-Еще не была известна интимная связь между электричеством и магнетизмом.

- После ваших объяснений надо читать полтора часа Дюма, чтобы отдохнуть.

-Раскройте j, почему оно у вас засекречено?

- Можно получить дифракцию от собственной коленки, которая уж никак не соизмерима с длиной волны.

- Все трагедии разыгрываются при y=0.

 

Мы с Ольгой сочинили про Анатолия Григорьевича песню на мотив “Ермака”, которую распевали всей группой.

 

                                   Ревела буря, гром гремел,

                                   Глаза Белянкина сверкали,

                                   Как зверь впустыне, он реве-ел,

                                   А мы от страха трепетали.

                                   ..............................................

                                   ..............................................

                                   Неделя страшная прошла,

                                   И он контрольную приносит.

                                   “П-привет! Плохи у вас дела-а”, -

                                   Зловещим тоном произносит.

 

                                   Разнес он всех нас в пух и прах,

                                   Махая палкой, как дубиной,

                                   И пала грозная в боях,

                                   Не обнажив мечей, дружина.

 

            Но все-таки самым любимым преподавателем у нас был В.А.Ильин, “дядя Володя”, как мы его называли, хотя ему было тогда лет 30, правда нам - вдвое меньше. Ильин вел у нас семинары по матанализу и аналитической геометрии. Он мог опаздывать на занятия, врываться в аудиторию, жуя на ходу батон или яблоко, сидеть с ногами на подоконнике, демонстрируя греческий профиль и полосатые носочки - ему прощали все за ясность изложения, талант преподавателя и огромное личное обаяние. Задавал он нам каждый раз не менее сотни примеров “пощупать по Демидовичу” - основной наш был задачник - и требовал очень строго. “На контрольной будут зверские примеры”, - грозил он. За первую контрольную я получила 4+ и была на седьмом небе, т. к. половина группы получила двойки. У В.А. был один интересный метод: он вызывал какого-нибудь студента к доске, ну, скажем, меня, и давал очень общую задачу, но и сам подсказывал немного.  Этот метод далее назывался “методом товарища Сухаревской”, и все частные случаи сводились к “методу тов.Сух”, что вызывало полный восторг группы и поднимало нас в собственных глазах. Женька Ларионцев, например, рассматривал какой-то вырожденный случай не помню чего и числился у “дяди Володи”, как “товарищ Ларионцев, сторонник вырождения”.  Если в контрольной залача была решена неверно, ставилась “шайбочка”, если верно - “птичка”. Кто бы назвал математику сухим и абстрактным предметом, глядя, как “дядя Володя” носится по аудитории, радуется каждому красивому решению, заражая всю группу своим энтузиазмом.

 

            - Посмотрите, как изящно действует вся эта система определителей.

            - Подготовили мощный аппарат и сейчас ударим по неоднородным уравнениям с тремя неизвестными.

            - Элементы на главдиагонали

            - Зачем вы безапелляционно касаетесь слова “предел”?

            - Одни пример, являющийся жалким частным случаем

            - Икс, стремящийся (о, ужас!) к единице

            - Из всего этого извлекается гигантский корень n-ой степени

            - Кто на очереди причащаться?

            - И не обязательно брать линейную функцию, пожалуйста, можем параболу запустить.

            - Мы же не первобытные люди и не должны признавать только то, из чего можно сапоги стачать.

            - Какое значение имеет какая-то несчастная  g  по сравнению с такой огромной величиной, как логарифм!

            - Можно изящным способом решать, а можно дубовым.

            - Интеграл “Щ” в степени 1000 по дэ “Щ”

            - Те, кто неудачно дебютировал на контрольной, могут реабилитироваться на коллоквиуме.

            - Меня, товарищи, терроризируют словом “величина”.

            - Ограничимся методом неполной математической индюкции.

            - Запузырим пару примерчиков.

            - А свободного члена нема!

            - Откуда это С? Аннулировать немедленно!

 

       Девочки все были хором влюблены в В.А. без всякой взаимной ревности. “Все за Ильиным бегаете?” - спрашивал меня знакомый третьекурсник, ныне известный теоретик Леня Фальковский.  Помню, как Олька накануне сессии влетела в аудиторию и заорала: “А вы знаете, что у Ильина уже третья жена?!!” Все бросились живо обсуждать этот печальный факт и решили, что физфак совсем развратился. Ильин как раз опаздывал на консультацию, и вся группа помчалась на третий этаж на кафедру математики. Впереди скакала Ольга, размахивая руками и вопя: “Ну, я сейчас покажу этому многоженцу!”,   за ней неслась я - и конечно,  мы столкнулись  нос к носу с В.А., который, по-видимому опять был  в буфете и что-то спешно дожевывал. “Товарищ Калюжная, потише, пожалуйста, к чему такие вульгарные жесты?”  Наташка Щербакова над нами посмевалась и как-то написала мне записку, которая до сих пор у меня валяется: “Кудлатой и конопатой. Стыдно бегать за женатым человеком, Прошу немедленно оставить меня в покое. В.А.И.” Я, действительно, после 10-ого класса сделала крутой перманент барашком на длинные волосы и все это закладывала “валиком” по тогдашней моде. Тем не менее, прическа больше всего напоминала войлок.

            “ Дядя Володя” вымуштровал нашу группу; как мы говорили, “у Володи за спиной, как за каменной стеной.” Хоть мы и тряслись перед экзаменом по матанализу (он был первым), но сдали все неплохо, да и сам В.А. был веселый, черные глаза сияли, ходил - всем подсказывал. И вдруг, после каникул - как снег на голову: Ильина у нас отбирают, переводят на третий курс, где он читает лекции по ММФ (методы математической физики). В группе траур, и нас с Ольгой отряжают к Ильину умолять его вернуться. Мы пришли на лекции третьего курса в Большую физическую аудиторию, сели прямо напротив кафедры и стали жалобно смотреть на В.А. Увидев нас, он слегка поперхнулся и в перерыве подошел к нам и спросил, что мы здесь делаем. Чтобы он чего не подумал, я сразу сказала, что мы - делегация, и просим его от имени 114-ой группы нас не бросать, Ольга же все упирала на то, какие мы бедные и несчастные. Но напрасно мы его уговаривали. “Я, к сожалению, не резиновый, - сказал он. - А мне навесили еще две группы семинарских занятий на третьем курсе. Ничего, у вас будет преподавать Витя Маслов, прекрасный математик и мой большой друг”. Из принципа мы остались на второй час лекции, потом В.А. подошел к нам и спросил: “Ну что не поняли, спрашивайте”. Я робко сказала, что так вообще все очень понятно, но что такое ротор? “И дивер...ингенция” - добавила Ольга. В.А. рассмеялся и стал объяснять, но потом сказал: “Э, да вы частных производных еще не знаете, ну, подождем до третьего курса”. Так мы и ушли ни с чем.

            Витя Маслов, теперь почтенный академик и зав. кафедрой на физфаке, а тогда курчавый румяный молодой человек, был преподавателем совсем другого склада, чем Ильин. На группу ему было решительно наплевать и он просто отсиживал свои часы, вызывая к доске, какого-нибудь отличника на головоломную задачку, а сам в это время, не скрываясь, читал за партой книгу. Главным отличником у нас был Саша Белов, он просто никаких других отметок не умел получать, а говорил всегда так быстро, что преподаватели только руками махали и сразу требовали зачетку. На следующих курсах у нас были тоже прекрасные преподаватели математики: Б.М.Будак,      Волосов,     Гласко. Но, конечно, “ дядю Володю” нам не забыть, как первую любовь.

 

На первом курсе с нами училась еще одна Наташа - Ермакова, но ушла в академический отпуск. Была еще одна девушка из г.Ельца - несколько странноватая Эллен (Лена) Копаева, честно говоря, мы над ней посмеивались, особенно Ольга, которая вообще не подозревала, что существует такое понятие - “такт”. Эллен мы почему-то приписали нежные чувства со стороны Васила Коларова, нашего болгарского студента, хотя он на нее и внимания не обращал. Этот Васил был видный парень, внук известного болгарского революционера, тоже Васила Коларова, именем которого в Болгарии даже был назван пароход. Понятно, что девчонки окрестили нашего Васила “пароходом” и писали многочисленные “нетленки” про его любовь к Эллен, завершившуюся потерей практикантской книжки. Еще больше мы с Ольгой доводили “активиста” - Юру Емельянова из 117-ой группы, который был прикреплен к нашей группе от комсомольского бюро. Этого мы просто сравняли с землей, к тому же Юра имел неосторожность появиться на факультете в пиджаке с разрезом сзади(!) Сейчас это никому не понятно, а тогда был разгар борьбы со стилягами, отличительными особенностями которых были: брюки-дудочки, широкий пиджак с ватными плечами и разрезом сзади, набриолиненные длинные патлы и ботинки на толстой микропористой подошве. Бедный активист был скромным, тихим мальчиком и не имел ничего, кроме разреза, но боже мой! Сколько он претерпел издевательств от нас с Ольгой. Я его рисовала во всех видах, мы сочинили цикл из 12 “Песен про активиста”, нацепляли ему на разрез бумажки, когда он заходил в нашу группу и т.д.

Еще одним объектом насмешек был Жан Мардыкин из нашей группы. Это был двухметровый верзила с желтыми кучерявыми волосами, не помещавшийся на наших узких партах. Он был поклонником Баха и имел глупость влюбиться в Калюжную. Мы подтрунивали над ней, спрашивая, почему она пренебрегает Ваней - он такой высокий и красивый - Олька и сама была ростом 1.70 с гаком. На это Ольга отвечала: “Подумаешь, у меня есть брат, с которым Жан Мардыкин может на “шпильках” ходить!”  Сначала мы думали, что Жан - это прозвище, но потом прочли в журнале инициалы - Ж.П. - Жан Прокофьевич... Не в добрый час Прокофий Мардыкин окрестил своего сына! Бедный Ванька (“ЖэПэ”) только тихо стонал и говорил “Какие вы все еще дети!”

Подвергся осмеянию и Алик Берков, хоть мы его очень уважали за ум и эрудицию. Во-первых, он по требованию папы ходил в калошах, и хотя сам Алик “боролся, как гладиатор”( калоши уже тогда выглядели старомодно), их пришлось носить. Во-вторых, он не умел танцевать, и Олька прозвала его “мешок с опилками” (Алик был страшно худой - не знаю, что ей взбрело в голову). Результатом всего этого явилась довольно глупая песня “Все мальчишки - свора дураков, исключенье лишь один Берков”. В 113-ой группе, где учился Алик, было на удивление много девочек - они были распределены по группам как-то неравномерно. Там училась Агни Сидериду, которая оправдывала свое “огненное” имя и была чрезвычайно энергичной и доброй, еще была в 113-ой группе Нанка Чепышева, ныне Нана Дмитриевна Козлова, наша нынешняя начальница в редакции “Физика” газеты “1 сентября”.

Среди мальчиков нашей группы выделялся записной красавец Сережа Нартов, брюнет с голубыми глазами, который стал еще красивее, когда поседел; был еще очень милый пианист-джазист Игорь Дорофеев, брат которого Олег вел у нас на четвертом курсе семинарские занятия по “квантам” -  квантовой механике; были Ромочка Леонов, Юра Тулинов, Коля Каск, Эдик Жильков, Сергей Трошкин - будущий муж Нинон, Саша Шпилькин, работающий теперь в институте ВНИИФТРИ под Зеленоградом. Этот Саша как-то обернулся ко мне на семинаре с самым серьезным видом и сказал: “Даниил Бернулли впервые доказал, что человек имеет форму шара”. Со мной приключился такой приступ смеха. что я выбежала в коридор и села на пол. Это у мменя бывает - нападает “смехунчик”, и просто руки-ноги отнимаются.

Учились у нас, как и во всех других группах, пара китайцев и кореец. 50-ые годы -  период Большой дружбы с Китаем. Дядя Сережа ездил в КНР читать лекции по теории музыки. Папа тоже ездил в Южный Китай  начальником гидроакустической экспедиции в 1959 году, когда дружба уже поостыла; китайцы чинили всяческие препоны и даже отобрали все материалы экспедиции. А там уже началась “культурная революция”, и многие наши китайцы, учившиеся в СССР, сильно пострадали.

 

 

 

“М а ш к а”.

 

 

Через Наташку Щербакову я познакомилась с Ирой Дрогайцевой из 112-ой группы, где учился и Боря Воронов. Математику у них вел сам Петр Сергеич Моденов, и я к ним иногда заглядывала на занятия. П.С. старался будить у студентов математическое воображение. и по его совету я как-то сделала из трубочек проекцию четырехмерного куба на трехмерное пространство - она долго пылилась у нас на буфете. П.С. говорил: “Восприятие математики должно заключаться в обалдении. Ешьте рыбу и фосфор, чтобы вас не шатало.” 112-я группа преклонялась перед Моденовым, а я еще со времен физического кружка преклонялась перед студентом этой группы Мишей Мариновым, и постепенно это преклонение превратилось в страстную влюбленность.

  Миша Маринов, краса и гордость нашего курса! Медальный, профиль, черные густые брови, слегка раскосые глаза и губы “в виде интеграла” тонкие и слегка загнутые вверх. Погибла Олька Сухаревская во цвете лет, слушая рассказы Иры, как Маринов ходит под ручку с Моденовым,  который предложил Мишке опубликовать в математическом журнале его оригинальное доказательство одной теоремы, как Миша знает физику, английский, философию, как ходит на лыжах, как вопит “Хочу домой к маме!” если у него что-нибудь не выходит, как... Мишка на девочек внимания особого не обращал, но относился к ним по-дружески. 112-я группа была довольно сильной: Маринов, Воронов, Матулис, Ирка тоже четверок не получала и была, как мы тогда говорили “паршивым отличником”.

К Мишке было не подступиться, и я обожала его издали, отводя душу в дневнике, хотя и считала дневник мещанством. В присутствии Миши я немела или начинала выпендриваться. Единственно, где я могла его видеть, кроме общих лекций, это полчаса в автобусе по дороге от Киевского вокзала до Клубной части  МГУ. Когда я училась на 1-ом курсе, автобус №23 был единственным транспортом до университета. Мишка жил в Трубниковском переулке (д,26, кв.23 !) и тоже ездил из центра на этом автобусе. В 9 часов утра, когда мы ехали на занятия, на остановке стояла длиннейшая очередь,  и посадкой командовандовал крепкий пожилой мужик, “распорядитель автобусов”. Вернее, было даже две очереди: “очередь сидеть” и “очередь стоять”. Последних распорядитель называл “агрессорами” и покрикивал: “Эй. бесплацкартники! Дайте пройти мирному населению!” Переполненный автобус, покосившись на один бок, отъезжал от остановки,  на подножке висели гроздья студентов, но скоро все уплотнялись путем резкого торможения, и двери закрывались. Мне иногда везло, я попадала с Мишкой в один автобус  и могла любоваться хотя бы через головы, издали, на его шапку с длинным козырьком и серое пальто с барашковым воротником. Портретами Маринова были изрисованы все мои тетрадки, его дьявольский профиль я могла начертить одним взмахом с закрытыми глазами. Однажды я увидела Мишу на остановке в обществе Гали Липкиной из их группы, “хорошей девочки”, как она себя называла. По нашей же терминологии она была “Соблазнительница №1”. Была еще в 112-ой группе “ Соблазнительница №2” -  Ленка Кризе, моя в будущем ближайшая подруга, обладательница роскошных рыжих кудрей, зеленых глаз и очень эффектного обтягивающего бордовенького платьица. Кризе всегда умела одеваться, потом я за ней очень любила все донашивать - все на четыре размера меньше, зато думать не надо. Я тогда ужасно расстроилась, но Ирка убедила меня, что у Галки с Мишкой ничего нет.

Мы с Дрогайцевой часто гуляли по Трубниковскому - Ирка жила на Садовой. Я же сопровождала ее в общежитие МГУ, где однажды она в целях конспирации надела костюм своего брата Толи, ныне знаменитого кардиохирурга. Это было совершенно напрасно, т.к. в лифте на Ирку все равно оборачивались и громко обсуждали, мальчик она или девочка. Ланке я тоже протрепалась про Мишку, и мы вместе звонили ему по телефону от имени какого-то редактора классной газеты только для того, чтобы услышать высокий мурлыкающий голос: “А какое я, собственно, имею отношение к класссной газете?” Скоро я перестала особенно скрывать свои чувства, и о том, что я бегаю за Мишей Мариновым знало полкурса. Опытная Инка Абовская, с которой я продолжала дружить, говорила, что он меня “волнует” - было у нее в лексиконе такое модное словцо, но когда я показала ей мишкин портрет, она решила, что он похож на Эрика, и заклинала меня бросить это дело, потому что не желает мне зла. Наташка Ступоченко тоже не желала мне зла и охладела ко мне из-за Мишки. Не признавалась я только Ольге Калюжной, потому что как сказала онажды Щербакова, “доверить секрет одной нашей подруге, это все равно, что крикнуть его в центре ГУМ’а у фонтана”. Ольга тогда сделала вид, что обиделась и обозвала ее “Наташка-какашка”, на что та спокойно ответила: “Да, я какашка, ну и что?” Наташка вообще была прелесть, и мне очень жаль, что наши пути с ней разошлись и сейчас я даже не знаю ни адреса, ни телефона, и на вечерах встреч курса она не появляется. Наташка была большая аккуратистка, и у меня валяется моя записка следующего содержания:

“Я больше не уважаю Н.Щербакову за то, что она:

1. один раз попросила у меня чернил для авторучки!

2. ела на “спецухе” печенье!

3. писала лекции на листочках!”

Наташка не оставалась в долгу и, взяв меня за руку, заявляла: “У тебя рука мягкая, как пузо рыбы снизу”. Или: “Ты - обезьяна с запаздыванием по фазе.”

Маринов носил в наших разговорах псевдоним “Машка”, чтобы никто ничего не подумал, а потом он у нас получил партийную кличку “Троцкий”, хотя на Троцкого абсолютно не похож - скорее уж Алик похож.  Но мы никогда не видели портрета Троцкого -  в 30-ые годы его полностью изъяли из всех книг и журналов. Алик в своей 113-ой группе создал выдающееся произведение “Троцкий в сметане”, но нам не показал.

Политики я всегда чуралась, хотя наши старшие курсы уже кое-что соображали. В 1957 году у нас исключили целую группу студентов, которые в курсовой газете осудили роль СССР в венгерских событиях.  История КПСС и прочие политические дисциплины были страшней, чем физика с математикой. Лекции у нас читал В.Е.Смирнов, который утверждал, что “это - закон божий” и ужасно придирался на экзаменах, требуя конспекты первоисточников, хотя и говорил, что проверка конспектов - это “ловля насекомых впотьмах”. Сколько мы времени потеряли на всякую ерунду,  лучше бы наукой занимались.

Комсомольская работа тоже отнимала много времени. Сначала я была, как все, агитатором и ездила в Раменки агитировать “за блок коммунистов и беспартийных”. Правда мы честно старались доводить просьбы агитируемых жильцов до вышестоящих инстанций. На первом курсе мы со Ступоченко оказались в бюро потока, больше, слава богу меня никуда и никогда не выбирали, поняли, видно, что я не гожусь в общественные деятели; далее я, как обычно, пристроилась в газету рисовать. Одно время мы с Наташей Ступоченко были “оргами” в бюро, неразлучные, как Римский и Корсаков, как Зубов и Шальнов (задачник по физике). Не помню, что мы там делали, кроме одного заседания, когда мы выгоняли из комсомола Клима Канера.

Клим, с которым мы до сих пор часто встречаемся и перезваниваемся, был родом из Волгограда, окончил мореходку, поступил на физфак и был старше нас года на четыре. Он был комсомольцем-идеалистом, хотя воспринимал все не так догматически, как мы тогда, и пытался добраться до сути. В общем, за какие-то грехи его вызвали на бюро потока, слово за слово, и секретарь сказал, что таким не место в комсомоле. И я тоже голосовала за его исключение, какой позор на мою седую голову! До сих пор стыдно. Если уж кому было место в комсомоле, так это Климу. На четвертом курсе он по зову сердца и партии уехал в Магадан, чтобы превратить его в райский сад. Посылал мне оттуда хорошие, смешные письма, вернулся с четвертью желудка, но в университете не восстановился и окончил МАИ. Что до исключения Клима из комсомола, то, слава богу, в факультетском бюро нашлись люди поумнее нас и решения поточного бюро не утвердили, иначе бы Клима просто выгнали с факультета с волчьим билетом.

Клим любил писать короткие стихи с неожиданными рифмами, например,

                                      Не хватает людям цирков,

                                      Вот и ходят люди в церковь.

 

                          Тем, кто ходит во театерть,

                          Дорогою - скатерть!

 

                                      Скажу вам сухо, резко я:

                                      О, Сухаревская!

 

Нам с Ольгой он посвятил еще ряд двустиший:

                                      Молчать боле не могу про Олей,

                                      Шлю салям двоим Олям.

                                      Хуже моли эти Оли,

                                      Хила роль этих Оль,

                                      Ходят обе королями -

                                      Недоволен  я Олями,

                                      Так на кой, скажите, лях

                                      Толковать мне об Олях?

 

Еще совсем немного о Мише Маринове. Однажды я стащила его фотографию у Вали Руденко из 111-ой группы. Мишка снят на ней в зимнем походе вместе с Андреем Славновым, ныне академиком и зав. теоретической кафедрой у нас на физфаке - еще одной звездой нашего курса. Эта фотография пролежала у меня много лет. В конце 70-ых годов Миша собрался эмигрировать в Израиль вместе с женой Лилей и двумя дочками. Он всегда был убежден, что евреям следует жить в Израиле, рано подал заявление на отъезд и испортил себе карьеру, уйдя из ИТЭФ’а и зарабатывая только переводами. “В отказе” просидел 8 лет и Леня Озерной, талантливый теоретик, учившийся с нами в 119-ой группе астрофизиков. Что ж, каждый выбирает для себя... Мы с Аликом, Кризе и Борькой Вороновым пришли провожать Мишу. Не знакомые мне люди поднимали тосты за отъезжающих и желали им счастливого пути и приземления на новом месте. Миша сидел в кипе, с отрешенной нежной улыбкой, совсем не похожей на его прежнюю “интегральную” усмешку. Я тоже подняла бокал и сказала, что Миша был в свое время кумиром девочек нашего курса, в частности,  моим, что я украла его фотографию и прошу теперь, через 20 лет, мне ее подарить официально. Он сделал на обороте трогательную надпись: “Самой талантливой и обаятельной в наборе ‘56’ с благодарностью за доброту”. Вон как, оказывается.

 

 

 

Ц е л и н а.

 

Но вот сдана и вторая сессия - сколько студенческих песен про них сложено.

 

                                      “Се си бон”!  -

                                      Слово спел Ив Монтан,

                                      И понравилось нам

                                      Слово “Се си бон”.

                                                 Как хорошо,

                                                 Когда знаешь предмет,

                                                 Когда неудов нет -

                                                 Ну, словом “Се си бон”!

                          Мы экзамены месяц сдавали,

                          Наконец, все экзамены сдали...

                                      Сессия!

                                      Стало меньше волос,

                                      Похудел и оброс,

                                      Зато свободен я!

                                                 Сессия!

                                                 Это все позади,

                                                 Ну. а что ж впереди?

                                                 Все та же сессия!

                                                 Все та же сессия!

                                      Все та же сес-си-я!!!

 

Трояков у меня не было, по физике, правда, я имела четыре балла, зато по двум математикам - пятерки. Москва готовилась к Фестивалю молодежи и студентов, а мы готовились ехать на целину убирать урожай. Наш курс был вторым “целинным” курсом, первый студенческий эшелон ездил в 1956 году, а стройотряды появились в 1959-ом. Тем не менее, бывшие стройотрядовцы всегда представляют дело так, как будто до них студенты на целине и не бывали.

После экзаменов я болталась в Москве, а мама пропадала на радио - у них была масса работы, связанной с подготовкой в фестивалю. Я валялась на диване, читала взахлеб “Очарованную душу” Ромена Роллана, слушала “долгоиграющие” пластинки с классической музыкой и балдела от “Болеро”, “Сна в летнюю ночь” и ноктюрнов Дебюсси, Мы с Аликом часто бегали в Консерваторию;   музыкальным  событием стало исполнение Н-мольной мессы Баха, которую я раньше не слышала. Мама опять отдала мне свой билет, народу было - чистое столпотворение. Семейство Берковых оказалось сидящим позади меня. Виктор Осипович вооружился партитурой, потом я упросила его дать и мне посмотреть ноты и очень старалась, не дай бог, не упустить, где кто играет и поет - по чтению партитур я была не слишком большой мастак. В.О. иногда хватал меня за плечо и спрашивал, какой инструмент играет (oboi d’amore!). В перерыве Алик переводил мне латинский текст.

Алик меня иногда “выгуливал” - мы шли вечером по улице Горького и Ленин-градскому проспекту “на закат” - докуда дойдем. На Троицу мы с ним и Иркой Дрогайцевой поехали в Загорск посмотреть службу и старательно подпевали хору, хотя меня сначала не пускали в церковь в брюках. На обратном пути вылезли в Абрамцево, но далеко не пошли, т.к. я от вчерашней прогулки напрочь стерла ноги новыми туфлями, в чем, конечно, не призналась. Тогда мы зашли в лес, нашли кучу лапника и улеглись втроем. Пошел дождь, мы накрылись куртками и под ними горланили 9-ю симфонию Бетховена.

 

Отъезд на целину был назначен на 19 июля. Кроме вещей, в том числе и теплых (мы должны были возвращаться в сентябре), надо было брать с собой одеяла или спальные мешки и продукты на два месяца. Спальника у нас не было, и мама сшила мне ситцевый мешок в красных цветочках и засунула туда старое, еще дедушкино байковое одеяло. Рюкзак еще кое-как можно было поднять, но чемодан был совершенно неподъемный, там лежали крупы, сахар и целых три кило соли! Растерянные, мы стояли с мамой возле вещей, не зная, что делать. Как раз в этот момент зашел папа, который железной рукой выбросил часть продуктов и всю соль, сказав, что я этого за год не съем. Уж что-что, а соль - это был единственный продукт, который можно было найти в любом магазине, даже на целине.

Я взяла с собой лыжный костюм, который еще в 30-ые годы папа носил в походах по Кавказу. Штаны от этого костюма назывались “коровьими” после следующего случая. Однажды в Тесове мы возвращались с сенокоса и повстречали стадо коров. Одна из них, не корова, а так, телка, но с рогами, стояла прямо на дороге и как-то нехорошо на нас смотрела. Я коров никогда не боялась и пошла мимо нее, но эта скотина уперлась в меня лбом и погнала сначала по дороге, а потом свернула в поле. Я скакала впереди коровы,  в конце концов упала, и телка станцевала на мне канкан. Правда я крепко вцепилась в оба рога и особенно не пострадала, но на штанах образовалась огромная дыра. Наконец, девчонки докричались до пастуха, он пришел и отогнал эту дуру-телку.

На вокзал явились все родители - шутка сказать, дети уезжают на целину в Кустанайскую область, к черту на кулички! Меня провожали мама и наша домработница тетя Наташа; мама страшно волновалась, но виду не показывала. Дрогайцеву провожали оба родителя, и даже Мишка Маринов пришел с мамой. Все провожающиеи с ужасом смотрели на эшелон - товарные вагоны типа “40 человек - 8 лошадей” с двухжтажными нарами, длиннющий состав - конца-краю не видно - весь в плакатах и транспарантах, призывающих молодежь покорять целину. Студенты одеты по-походному - в шароварах,  ковбойках и штормовках. В последнюю минуту всех поразила Алла Гололобова, явившаяся в ситцевом платье с огромнейшим тазом в руках. “Ты зачем таз приволокла?” - “А стирать”-”Так надо было корыто брать”.

Наконец, поезд тронулся. Ехали мы семь суток через южный Урал и Оренбург, состав шел медленно, останавливаясь на каждом разъезде. Многие отставали от эшелона - он трогался без всяких сигналов - но быстро догоняли его на пассажирских поездах. Билетов с нас не спрашивали - мы были героями-целинниками, и нас подсаживали на любой поезд по целинной путевке. В нашем вагоне, кроме нашей группы ехали 12-ая, 13-ая, 110-ая и 111-ая - всего 64 человека. Наша 114-я группа заняла нижние нары, тесно было ужасно, спали на боку, как селедки в бочке, переворачивались по команде. Меня, конечно, уложили между мальчиками и девочками, наши скромницы на это выгодное место не претендовали.

Жара стояла страшная, особенно в последние дни пути; во время хода обе двери нашего товарного вагона были открыты настежь,  и  часть ребят сидела на полу, свесив ноги наружу. На станции все бежали к железнодорожному крану и охлаждались под толстенной струей воды прямо в одежде - она мгновенно высыхала. Самое неудобное было - отсутствие удобств. На всех остановках девочки шли направо, мальчики налево, на станциях в туалет выстраивались две мило беседующие друг с другом очереди.

Мы с Аликом очень любили ехать 1-2 перегона на тормозной площадке, там приятно обдувало, но можно было засорить глаз от паровозного дыма, и волосы забивались углем. Я выцыганила у Алика томик “Афоризмов житейской мудрости” Шопенгауэра и носила его в кармане всю целину. В нашем вагоне оказался маленький аккордеон “Galotta”, принадлежащий Гале Карпачевой, хотя она сама не умела играть. За дорогу я его освоила и стала не только аккомпанировать хору, но даже пыталась изображать на нем Баха. Аккордеон тут же окрестили “гармошкой” или “гармазой”, и я с ним не расставалась, Галка потом мне его подарила. У нас подобрался поющий коллектив: мы с Калюжной, Валя Руденко, Боря Миценко, Володя Седов - остальные подпевали. Иногда из соседнего вагона приходили в гости Воронов, Ирка, Алик, Женя Кузьмин из 113-ой группы  и присоединялись к нашему хору. Благодаря Ольге в нашем репертуаре было более сотни песен, и стены вагона дрожали, когда мы пели “Машку”. Запевал бас, девчонки отвечали, могучий хор подхватывал припев.

                          - Во всей дярёвне нет красивше парня

                          Из мужиков - и это буду я.

                          Люблю я Машку, эх, она каналья,

                          Ее одну, теперь уж навсегда

                                      - Ах, ты. паршивый окаянный малый,

                                      Кодысь-кодысь я видела вчерась,

                                      Как ты с Матрешкой нашей целовался,

                                      А на меня глядел, оборотясь.

                          Давайте, дёвки, соберемся в кучку,

                          Осудим мы яво судом своим

                          И зададим яму такую вздрючку,

                          Чтобы голов он наших не мутил.

                                      - Ах, что вы, дёвки, я боле ня буду

                                      Обманывать вас боле никогды,

                                      Люблю я Машку, ах она, каналья,

                                      Ее одну до самой до гробы.

 

Пели мы “Стройные пихты”, сочиненные предыдущим целинным курсом.

 

                                      Стройные пихты летят за окном,

                                      Ночь так безумно красива...

                                      В тамбуре тесном стоим и поем,

                                      Поезд летит торопливо.

                                                 Поезд, поезд (читада!)

                                                 Мчи нас хоть к черту на полюс!

                                                 Поезд, поезд,

                                                 Мчи нас хоть к черту на полюс!

                                      Годы пройдут, пролетят чередой,

                                      Но мы запомним все это -

                                      Как мы бродили и как проводили

                                      Наше целинное лето.

                                                 Лето, лето (в Тенизе!)

                                                 Наше целинное лето!

                                                 Лето. лето,

                                                 Наше целинное лето.

                                      Жестом привычным затянешь рюкзак,

                                      Тяжесть не чувствуя вовсе.

                                      Каждому ясно: студент не ишак,

                                      Но по-ишачьи вынослив.

                                                 Ясно, ясно (читада!)

                                                 Рюкзак за спиной не напрасно.

                                                 Ясно, ясно,

                                                 Рюкзак за спиной не напрасно.

                                      Вниз по ущелью бушует река,

                                      Путь нам по руслу короче.

                                      Синею дымкой спустился туман...

                                      Эх, комариные ночи!

                                                 Ночи,ночи (в Тенизе!)

                                                 Спать каждый дьявольски хочет.

                                                 Ночи ночи...

                                                 Это вам, братцы, не Сочи!

 

  Вот, наконец, мы приехали в Кустанай, где погрузились на машины, которые повезли нас в совхоз “Тенизский”, в район озера Тениз (или Тенгиз). Студентов нашего вагона направили в 5-ую бригаду, вагона, где была 112-ая группа - в 1-ую, в центральную усадьбу, а где был Клим Канер со 117-ой группой - во 2-ую. 113-ая группа оказалась в 3-ей бригаде, около самого озера, мелкого, поросшего двухметровым камышом.  Где-то была еще 4-ая и 6-ая бригады, где жили историки. У последних мы позаимствовали очень хорошую песню, которую тут же переделали, заменив слово “истфак” словом “физфак”

 

На физфаке жил мальчишка, ничего себе парнишка,

Жил, беспечно напевая.

У него была девчонка, симпатичные глазенки -

В общем, пара мировая.

              Обращенье комсомола: надо хлеб собрать скорее,

              Хлеб, рожденный целиною.

              Несмотря на потасовку, он достал себе путевку,

              А девчонку взял с собою.

По дороге пыльной, скучной, по дороге пыльной, скучной

Десять дней тряслись на нарах,

Пели песни под гармошку, целовались понемножку

И играли на гитарах.

              Сколько песен мы пропели - оглянуться не успели.

              Много дуло буйных ветров.

              Наш совхоз-гигант “Тенизский”, от Москвы совсем не близко -

              Десять тыщ километров!

На копнителе мальчишка, ничего себе парнишка,

Целый день его мотает,

А его душа-девчонка, симпатичные глазенки ,

Сено по жаре сгребает.

              Так идет работа в поле - не было печальней доли.

              Нету времени встречаться.

              А когда сойдутся вместе - оторвись лаптей за двести -

              Дай же им поцеловаться!

                          Урожай мы собирали и на дело нажимали,

                          Нам не нужен рубль длинный.

                          Наш мальчишка не зевает, он девчонку обнимает

                          На земле сухой, целинной.

 

Была у нас еще физфаковскаяч песня со словами Ольги Калюжной на мотив песни влюбленного пожарного из спектакля Аркадия Райкина с припевом “Ты ласточка моя, ты зорька ясная, ты, в общем, самая огнеопасная”.

 

                        Уж вовеки-веков

                        Видно , наш удел таков:

                        Матанализом нас морят ,

                        Как пиретрумом клопов.

                         Телеснин . вот злодей!

                        Мучит физикой своей.

                        Слушать лекции так тяжко ,

                        Но без них ещё трудней !

                                   И я пишу, пока

                                   Не устаёт рука.

                                   В печёнках у меня

                                   Засела физика !

            Припев

                        Фихтенгольц, вот нахал:

                        Аж три тома написал !

                        Всё отвратно, непонятно ,

                        Чтобы чёрт его побрал !

                                   Но когда мы в нужде ,

                                    И конспектов нет нигде ,

                                    Фихтенгольц, хороший дядя,

                                    Помогает нам в беде!

                                    И я в мучении

                                    В угоду гению

                                   Пытаюсь вызубрить

                                   Его творение.

            Припев

 

                        Мы экзамен сдаем,

                        Каждый думает о том,

                        Чтоб злодей-экзаменатор

                        Не сожрал его живьем.

                                   День и ночь ты не спишь.

                                   Над конспектами корпишь,

                                   На вселенную глазами

                                   Помутневшими глядишь.

                                               Эх, тяжко жить, друзья,

                                                               Скажу вам честно я,

                                               Особенно. когда

                                               Настанет сессия.

            Припев          

 

Пели мы кое-что из одесского фольклора, а Лида Мягченкова обучила нас уркаганской песне “Ляп-дуду”, чего от такой приличной девочки никто не ожидал.

 

            Итак, мы приехали. Высадили нас в “голом степу”, поросшем резко пахнущими кустиками полыни и какими-то фиолетовыми метелками. Вернее, это была лесостепь, переходящая на юге в степь. Примерно в километре от нас находился небольшой колок - комариный лесочек из низких березок и осинок, заплетенный ежевикой и травами. Невдалеке стояли пустые амбары, а еще километрах в двух, на берегу пруда, где мы потом купались и стирали, стояли мазанки казахской деревушки.  Для жилья нам предоставили несколько палаток и деревянный вагончик на полозьях, который с помощью трактора мог перевозиться с места на место. Мы, девочки 114-ой, облюбовали вагончик и заняли левое “купе” - как раз на четверых, вызвав легкое недовольство остальных, особенно многочисленных девиц 110-ой и 111-ой групп. В правом купе поселились мальчики из 12-ой группы: Салим Наурзаков, Саша Олейников, Витя Мизин и др. На вагончике большими черными буквами было написано: “Скотский вагон сроч. возврата. г.Моршанск” Мы набили матрасы сеном и немедленно вселились. Обедать нас повели в столовую - небольшой бревенчатый дом у дороги, а общий туалет, сплетенный из ивняка, находился в полукилометре, туда мы ходили всегда дружной бригадой девчонок, чтобы издали было видно, что занято, а то бывали разные случаи.

  Все было бы прекрасно, но некоторые из студентов, в том числе  наша Наташка Щербакова и Женя Кузьмин, подхватили какую-то инфекцию вроде желудочного гриппа. Наташку с температурой 40 отправили в центральную усадьбу, где она лежала неделю даже не в больнице, а в специальной машине для инфекционных. Мы ее навещали, и она грустно говорила, что у нее ”во всех координатах постельный режим”.

Бригадиром 5-ой бригады был высокий красивый украинец лет двадцати пяти по фамилии Вовк, девочек всех он называл кошечками, и мы тоже прозвали его Кошечкой. Это было большое начальство, а директора совхоза я и в глаза не видала. У студентов было и свое начальство: Боря Крайнов из 110-й группы, командир отряда физиков, Серега Якимов, командир нашей бригады и Дима Костомаров,  молодой преподаватель математики, прикрепленный к нашей бригаде. Не помню, чтобы он особенно руководил, разве что на футбольном поле, просто работал с нами и все, и вид у него был совсем студенческий. Мы с Ольгой, конечно, не могли удержаться.

                          Дмитрий Палыч Костомаров

                          Очень сильно истощен.

                          Пять часов без передышки

                          Под копной валялся он.      

                          “Лично я собой доволен,

                          Мне всегда везде везло.

                          Я не я, коль не прибавлю

                          В живом весе пять кило”.

Кошечка распределил нас по работам. Часть студентов пошла работать на комбайны. Работа это трудная: целый день на солнце, спишь урывками, все время летит солома, надо надевать очки, вилы наготове - ни минуты отдыха. Других ребят направили убирать ток к приему урожая, а остальных отрядили на постройку кошары для овец. Кошара уже стояла в степи, сложена она была из стянутых проволокой камышовых фашин, которые сгибались в полукруг и ставились одна к одной. Получался длинный, высотой метров шесть, ангар, в котором иногда крутили кино, пока овцы гуляли в степи. Сначала мы месили глину на лошади, была такая престарелая животина по кличке Орлик. Мы с Ольгой иногда катались вдвоем на этом Орлике без седла. Жаль, не выучилась я ездить на лошади, а Валя Бесфамильная лихо скакала - она была учетчицей в 1-ой бригаде и измеряла поля длинной “саженью” прямо с лошади. Когда глина была основательно перемешана с песком и соломой, настала очередь девочек. Нам дали по длинной лестнице и, стоя на них с ведром глины, мы замазывали швы между фашинами. Работа нетрудная, только руки вечно изрезаны острыми камышинами.

Я так полюбила степь и часто после работы уходила с неразлучной “гармазой” далеко-далеко, ложилась в стог, играла, что в голову взбредет, и смотрела на небо, а на него стоило посмотреть. Днем степь была полна звуков: трещали стрекозы, пиликали кузнечики, свистел ветер, гудели трактора и машины. К вечеру  все это стихало, и на небе начинали разыгрываться безмолвные симфонии света, иногда сопровождавшиеся ворчанием грозовых литавр. Цвета облаков были совершенно противоестественными: золотые острова, синие мосты, огненные пещеры, откуда вырывался серый дым, потом появлялся белый вертикальный столб, и все это менялось каждую секунду. А ночное небо над степью - что за красота! После ужина мы разжигали большой костер и пели, а Валя Руденко, большой специалист по звездам (недаром он сейчас работает в ГАИШ’е), разъяснял нам, где какие созвездия, только я все равно ничего не запомнила. Совхозные комбайнеры и трактористы с уважением слушали Валентина, когда он показывал летящие спутники и кометы. А мы с Ольгой сочиняли стихи:

              Весьма пользительны для Генки

              Все разъяснения Руденки,

              Но Генка думает о том,

              Что у кометы под хвостом.

Один раз мы даже видели северное сияние - это в Кустанайской-то области! Все небо отсвечивало зеленоватым и малиновым светом, и эти световые полотнища передвигались. Недавно я слышала версию, что эти сияния были обусловлены ядерными испытаниями в Казахстане, километрах в трехстах от нас. Может быть и так.

Когда кошара была закончена, Кошечка поручил мне работу заправщицы на бензовозе. Шофера звали Ваня, он только недавно вернулся из армии. Был он маленький, кривоногий, но очень симпатичный и добрый, матом не ругался. Кстати, больше всех материлась баба-комбайнер, мужики же при студентках сдерживались. С началом уборки урожая мы должны были заправлять машины и самоходные комбайны бензином, а трактора - соляркой, причем заправка проводилась иногда на ходу, т.к. водители не хотели терять время на остановки. Ваня медленно ехал по стерне рядом с комбайном, а я совершала цирковой номер: перелезала с подножки на бочку, брала шланг и прыгала на комбайн, где совала шланг в бак, а Ваня включал перекачку. Налив положенное количество бензина, я должна была заполнить ведомость, а комбайнер - расписаться. Довольно просто, но с ведомостями у меня, как всегда, была неразбериха, И Ваня говорил: “Эх, Ольга, Ольга, память  у тебя девичья”... Комбайны не должны были простаивать, и мы с Ванькой носились без дорог по степи на скорости 80 км/час днем и ночью. В перерывах я отсыпалась в вагончике и чистила картошку на кухне. Нанюхалась я этилированного бензина на всю оставшуюся жизнь, этот запах мне нравится и всегда напоминает целину. Надо сказать, что у Вани не было шоферских прав, их отобрало ГАИ за какие-то прегрешения, но он все равно ездил - бензовоз был нужен позарез. Ванька вообще часто нарушал дорожные правила. Иногда он возил людей на бочке бензовоза, хоть это строжайше запрещалось. Народ цеплялся за поручни и горловину бака и ехал, презирая технику безопасности.

Неприятный случай у меня произошел с бочкой солидола, которую я должна была забрать из центральной усадьбы. Бочку погрузили на полуторку, и мы поехали в свою бригаду, которая была в 7 км от центра. Шофер торопился и гнал машину, я сидела в кузове с бочкой. От тряски бочка стала прыгать по всему кузову, и пока я от нее увертывалась, с бочки соскочили обручи, она скосилась набок и развалилась - я даже не успела постучать по кабине. На беду, в кузове были остатки зерна, все это перемешалось и стало похоже на кашу с клубничным джемом. Потом я целый день вычищала машину и старалась спасти остатки солидола - это удалось меньше, чем на треть. Мне попало от Кошечки, но меня даже не оштрафовали - солидол был государственный, деньги деревянные. После этого мои штаны стали называть еще и бензовозными.

Однажды нас послали чистить “овечью баню”. Это был бетонный бассейн с плавным входом и выходом, он наполнялся водой, куда сыпался ДДТ или еще какая-нибудь дрянь от паразитов. Несчастных овец загоняли в “баню” да еще притапливали сверху палками, чтобы вода попала и на голову. Представляю себе, какой был адский крик и блеяние. После купания баню следовало вычистить. Вооружившись метлами, лопатами и ведрами, мы с Галей Карпачевой, Светой  Збежневой и Ниной Даниловой (она тоже попала в 5-ую бригаду) отправились на дело. Жуткая вонь чувствовалась уже за десятки метров. Сначала мы черпали воду ведрами, потом спустились на дно и совковыми лопатами выгребали грязь вместе с дохлыми лягушками. Когда мы вернулись, ребята меня не пустили в вагончик пока мы не выкупались и не переоделись.

Кормили в нашей бригаде неплохо, т. к. мы во-время выгнали местную кухарку, вороватую “тетю Таню”, и ее место заняли три наших девочки: Наташка, Нинончик и Галка Карпачева, которые стали кормить не только студентов, но и колхозных механизаторов. В столовой  старались поддерживать чистоту и бороться с мухами, а все ребята в свободное время помогали нашим кухаркам. Работа у них была тяжелая в такую жару, но они справлялись здорово, и наша столовая гремела на весь совхоз. Не сравнить с положением 1-ой бригады, где студенты жили в самом здании столовой - длинном бараке, полном мух. Кормили их одной перловкой, лежащей в грязных мисках серым комком, а чай, напоминавший помои, давали в поллитровых банках. Все продукты, которые ребята привезли с собой, моментально разворовали. У нас же все осталось целым, и даже стоял мешок с сухим компотом, откуда каждый брал горстью, сколько захочет. Лопали мы молодую картошку, и овощи свежие часто  привозили - молодцы наши девчонки.

В первую бригаду мы ходили довольно часто навещать своих, до нее было всего 7 километров, ерунда по целинным масштабам. Если мимо ехала машина, нас всегда подсаживали. На центральной усадьбе было пыльно и жарко, я там часто бывала по своим заправочным делам - получала бензин и солярку.

Алик заезжал к нам иногда, он числился внештатным корреспондентом “Комсомольской правды” и имел некоторую свободу передвижений, но, по-моему, ни одной корреспонденции не отправил. У меня, надо сказать, уже сердце подпрыгивало, когда он приезжал, а образ “Машки” несколько потускнел на целине. Когда Алика долго не было, я скучала, уходила в степь и писала ему “письма” на облаках - они как раз шли в 3-ю бригаду. Помню, я как-то “разлагалась” в вагончике днем почти в чем мать родила, на своей верхней полке и читала девчонкам “Афоризмы” Шопенгауэра. Вдруг вижу - Алик стоит у окошка. Я кубарем скатилась с полки и долго не могла попасть ногами в свои коровьи штаны - девчонки прямо покатывались со смеху. Однажды в свободный день мы с Аликом поехали к ним в гости в 3-ю бригаду. Первую часть пути я проделала на подножке сгоревшей машины, которую оттаскивали в центр, шины у нее тоже наполовину сгорели. Приехала вся в копоти и пыли, помылась на пруду и к вечеру собралась в гости. Ехали мы в кузове грузовика, замерзли жутко и сидели с Аликом, накрывшись моей курткой. Ночевала я  у них в огромной палатке. где помещалась вся бригада студентов, нас положили нос к носу, и мы полночи глазели друг на друга. Встали рано, еще до рассвета и вышли из палатки. Вокруг было серо-розовое море тумана, как в первый день творенья. Потом он рассеялся, и стал виден ровный синий край степи. С этого момента действия стали развертываться с удивительной быстротой. Сначала засветилось изнутри серповидное облако, и на нем вспыхнули яркие искры - корона над восходящим солнцем, разбежались веером лимонного цвета облака, загорелись малиновым клубы пара, и медленное, холодное солнце высунуло голову из-за горизонта. Оно бало похоже сначала на лепешку, потом на печную заслонку, наконец, с трудом оторвалось от горизонта, и небо приняло свой обычный вид. Возвращалась я домой уже вечером в копнителе “самоходки” (самоходного комбайна), ехавшего со скоростью 20 км/час, и ужасно боялась, что вот я засну, а копнитель откроется и выкинет меня, как скирду, на дорогу.

С нашими студентами, слава богу, никаких ЧП не происходило, если не считать гриппа в самом начале. Но мы с Аликом стали свидетелями несчастного случая на дороге. Мы ехали на грузовике  в 1-ую бригаду, сидели друг против друга в кузове, народу было много, рядом в Аликом сидела местная девушка Валя, положив руку на борт. Я успела заметить летящие прямо на нас фары автомобиля и инстинктивно отклонилась вправо. Наш шофер круто свернул, но встречная машина, управляемая, как потом выяснилось, пьяным шофером, чиркнула по нашему кузову. Раздался ужасный крик, и Валя покатилась, хватаясь в темноте за сидящих рядом - ей оторвало руку.  В полной темноте нас выгрузили на дороге, и шофер с раненой в кузове бросился догонять удравшего мерзавца, чтобы заметить номер машины. Потом они промчались, не останавливаясь, мимо нас прямо в больницу, где бедной Вале отрезали руку по плечо. Подавленные, мы пришли в центральную усадьбу, ночью не могли заснуть, а утром долго отмывались - вся наша одежда была в крови.

 

Я писала письма маме о нашем житье-бытье, а она в ответных письмах подробно описывала фестиваль, т.к. у нее были пропуска на многие мероприятия, да и на улицах было, на что посмотреть. Только недавно сняли “железный занавес”, и явление иностранцев народу было грандиозным событием. Письма мама печатала на машинке, чтобы больше информации влезло, у нее был очень размашистый почерк. Я читала эти письма ребятам у костра, и мы, конечно, немного жалели, что находимся не в Москве в такое интересное время. Родители присылали и посылки (я попросила маму этого ни в коем случае не делать), в одной из них была вареная кобаса(!) совершенно зеленого цвета. Наши ребята ее сожрали и не заболели, но я поостереглась. Володе Седову прислали 10 кило дроби - он взял с собой ружье и охотился потом на озере. Принесенных  им диких уток мы жарили на костре на вилах - мясо чуть горчило, но вкусно было ужасно.

Уборочная продолжалась две недели, все были на подъеме, следили за соревнованием бригад и болели за своих. Долго шли “ноздря в ноздрю” комбайнеры Закревский и Мормалёв, последний победил, и первая бригада очень задавалась. Девочек из 110-ой и 111-ой групп отослали из нашей бригады, они работали на току и что-то строили в центральной усадьбе. Они нам завидовали, т.к. по ряду причин мы остались в 5-ой бригаде с “их” мальчиками - Ольга работала на комбайне, я на бензовозе, а Наташа с Нинон -  в кухне. Потом нас всех тоже стали посылать в другие бригады   копать картошку, строить дома. Я стала заправским штукатуром. В другие бригады мы ездили неохотно - спать негде, кормежка не та. Наши ребята из 13-ой группы во главе с Толей Барановым, который имел слегка уголовный вид из-за металлической “фиксы”, сложили “грубую” песню на мотив “Гоп со смыком”, которую мы с удовольствием пели.

                                   К нам приехал нынче агроном, да-да!

                                   Предлагает нам уехать он,  да-да!

                                   Дуйте  в третью бригаду помогать тамошним гадам,

                                   А не то сгорит все их зерно. Да-да!                                             

 

                                   В третью бригаду не пойду, да-да!

                                   Ну ее куда-нибудь... к шуту! Да-да!

                                   Пусть нам Вовк привозит гроши - вот тогда поехать можем,

                                   А иначе - ну ее к шуту!        Да-да!                                               

 

                                   На зерне работать не хотим, да-да!

                                   Лучше мы легонько покопним, да-да!

                                   Чтобы мышцы не устали, чтоб под вечер мы лабали,

                                   А двенадцать рябчиков текли!       Да-да!                                   

 

Тот же Толя  сочинил еще песню, посвященную нашим “поварам ресторана “Тениз” на мотив “Не обижай меня, скажи мне лучше “нет”.

                               Мне так хотелось бы набить своё чрево

                        Картошкой или пшенной кашей.

                        Не обижай меня , добавь чуть-чуть ещё,

                        Молю , Наташа !

                                    Я не скрываю , что давно я пить хочу.

                                   Так прекрати ж мои страданья:

                                   Налей ты мне ещё хоть чуточку чайку,

                                    Не будь, как тётя Таня !

                        У нас в столовой

                        Должны кормить всех вдоволь,

                         И каждый должен

                        Набить желудок свой, как может !

                                   И если дали ей названье “Ресторан” ,

                                   Так обеспечте нас питаньем,

                                   Чтоб для желудка пища не была обман ,

                                    Не как при тёте Тане!

 

Дождей не было, и степь горела - по всему горизонту стояли столбы дыма. Мы однажды попали в такой степной пожар на картошке - не успели опомниться, как вся сухая степь зажглась - горела высохшая трава, пылали шары перекати-поля. Мы начали остервенело тушить пожар, забрасывая огонь землей - воды кругом не было на много километров. Впереди всех Боря Крайнов сбивал огонь своей кожаной курткой и лез в самые горячие места - его черные волосы и брови здорово обгорели. Пожар удалось потушить. В сентябре сильно похолодало, и начались заморозки. Наших палаточников переселили в амбары. где было теплее. Мы уже сильно тосковали по родным, по Москве. Лежа с Наташкой на верхних полках вагончика, мы вспоминали все дома и магазины на улице Горького.

Мама мне писала еще о переезде на новую квартиру. Это была целая эпопея. Папа получал новую квартиру и должен был, как тогда полагалось, сдать площадь, на которой он был ранее прописан. Наша квартира и так уже была коммунальной, и никому не хотелось иметь еще одних соседей. Но вдруг оказалось, что в нашем же подъезде на втором этаже есть точно такая же квартира № 3, но без одной комнаты, (“дедушкиного кабинета”) которая принадлежала соседней квартире. Хозяин квар-тиры №3, Строкатенко, был тяжело болен и мечтал съехаться с дочерью и внучками, у них еще где-то  была отдельная комната, которую потом и сдал папа. Всем было очень выгодно поменяться, и состоялся грандиозный обмен в пределах нашего подъезда - вещи тащили вниз и вверх, и мама должна была в дополнению к фестивалю заниматься еще и переездом, а я была на целине, и не могла ей ничем помочь.  Мама просто надорвалась за это лето, и осенью у нее сделался сильный гипертонический криз, и она легла в больницу,  а потом еще отдыхала в санатории. Тем не менее,ее письма на целину были удивительно бодрыми, и я не могла представить себе, как ей было трудно.

  В середине сентября кончилась наша целинная страда. Я, как большинство наших ребят, получила 720 рублей за работу - очень мало, но все равно было приятно, так как стипендии я не получала - мама считалась высокооплачиваемой, и таким студентам стипендии не платили. Нас, конечно, хорошо обсчитали, ведь в бухгалтерии мы ничего не смыслили и не умели правлиьно закрыть наряд, чем начальство и пользовалось. Позже в стройотрядах студенты освоили эту хитрую механику и очень хорошо зарабатывали.

Наконец, нас погрузили в вагоны, на этот раз уже пассажирские, с белыми простынями, которых мы не видели два месяца. Я проспала почти всю дорогу, просыпаясь, чтобы попеть и покурить в тамбуре - есть было нечего.

Целина - одно из лучших воспоминаний студенческих лет, и мне жаль современ-ных студентов, у которых такого не было. Масса новых впечатлений, дружба, любовь, жизненный опыт, преодоление трудностей - все это было прекрасно.                                                          
           

 В т о р о й   к у р с.  Л ю б о в ь  - ч т о   т а к о е?   И  ч т о   т а к о е   л ю б о в ь?

 

 

  С целины я вернулась в новую квартиру - мне она показалась сказочно прекрасной. Поскольку весь переезд происходил по вертикали, нам досталась такая же комната с эркером, Елена Дмитриевна переехала в “дядюшкину” комнату, а Лидия Васильевна - в “бабушкину”, и больше никаких соседей! Мама сделала новые золотистые шторы на эркер и такого же цвета покрывала на кровати. Между прочим, наша комната увеличилась еще на 6 метров. Это была большая хитрость старика Строкатенко, который сам был строителем соседнего дома. Дом этот пристроили вплотную к нашему году в 52-ом, загородив два окна эркера. Рядом  с нашей стеной находилась арка ворот, и Строкатенко умудрился, проломив стену между двумя домами, присоединить к своей квартире часть надворотного пространства соседнего  дома. Вот это был трюк! Кому рассказать - никто не поверит. Это, разумеется, было сделано незаконно, и в нашей новой комнате числилось 27 метров вместо фактических 33-х. В нише поместились мамина тахта, книжный шкаф, столик и сундук. Мало того, ниша сообщалась с нашим эркером посредством небольшого окошка, и можно  было обходить оставшийся кусок капитальной стены вокруг - из дома в дом.  Вот какая у нас появилась чудо-комната, сейчас в ней живет Вадим Иваныч Сердобольский и не хочет уезжать ни в какую отдельную квартиру. Надо сказать, что мама, как честный человек, решила, что мы все-таки должны платить за 33 метра. Когда я пришла в районный жилотдел, где мне дали поэтажный план, тетка-делопроизводитель посмотрела на меня, как на сумасшедшую, и спросила: “Какая ниша? Здесь капитальная стена”. Я пробовала объяснить, но она выкатила глаза и грозно зарычала: “Вы что же, проломили капитальную стену?!!” Я круто развернулась на 180 градусов, изобразила дурочку и сказала: “Да что вы! Мы только что въехали, но нам сказали, что здесь большая площадь, чем была у нас раньше”. “Чушь! - заявила тетка. - Вы соображаете? Здесь дом кончается!” - “Ага, кончается, спасибо”   сказала я и мигом удрала. Так мы и платили всю жизнь за 27 метров, но мама очень переживала.

  Начались занятия, и все с удовольствием принялись за учебу.  Мы с Аликом и Иркой на радостях пошли в только что открывшийся ресторан “Пекин” и ели каракатицу с бамбуком - и то и другое невозможно было прожевать. Я себе очень нравилась в широкой синей юбке с белыми цветами, перетянутой синим поясом и в белой кофточке, да и веснушек на загорелой коже было не видно.  Алику я, по-видимому, тоже нравилась, хотя он меня всегда считал уродкой и даже намекнул на это как-то раз с большого ума, я дня три переживала. Однако решительное объяснение затягивалось, поскольку Алик  был всегда человеком осторожным. Наконец, в ноябре мы возвращались с какого-то концерта, и уже у самого подъезда он спросил: “И почему это я в тебя так влюбился?” Ноги у меня сделались совершенно ватными, я с трудом вошла в подъезд, пришла домой и тут же написала сумбурное письмо Ланке в Ярославль, которое, разумеется, никуда не отправила.

 

  Любовь... писать про нее трудно да и не стоит. Ставит Создатель перед тобой Адама и говорит: “На тебе!” И повторяешь все ошибки, которые делают женщины со времен Евы. Мама смотрела на меня с некоторой грустью, как и я позже смотрела на Ваську, и обе мы молчали, советовать бесполезно - знаешь, где упадут, а соломки не подстелишь. В ноябре мама заболела и уехала в санаторий, а мы проходили азы любви под бдительным оком тети Наташи, которая обожала подкрадываться к двери и внезапно ее распахивать. Позже мы освоили подъезды и чердаки.  Алик, Люкс, Синьор, Дерево, Альдебаран - каких только прозвищ я ему ни придумывала. Все это продолжалось очень долго, с перерывами - а потом закончилось внезапно - как ветром сдуло. Мы оба сделали для этого все, что могли. Впрочем, у меня любовь всегда кончается самой нежной дружбой на всю жизнь - и то хорошо. Я больше ни с кем никогда не ссорилась и не “выясняла отношений”. Хватило одного раза.

Расписание на втором курсе у меня было примерно такое:

 

7.30-9.00           Подъем. Мама меня будит десять раз - ей тоже надо бежать на                                              работу. Дискуссия об уборке постели. Расчесывание кудрей, кото-                             рые через полчаса уже висят сосульками. Мама повторяет: “Я          ухожу“. Мы                          прощаемся у площади Маяковского, мама кричит вдогонку:        ”Вернись,                              ты забыла деньги!”

 

9.00-10.00        Медленно иду по улице Горького, но вижу, что опаздываю - Алик                            уже 15 минут ждет на остановке 111-ого автобуса. Несусь по                                             Охотному ряду, выслушиваю выговор. Синьор напоминает, что                                                он должен возвратиться домой к обеду ровно в пять часов.                                       Ссоримся в первый раз.

 

10.00-16.00      Занятия. Часа в два сбегаем с лекции в Главное задание пожевать,                            т.к. уже тошнит от физфаковских коржиков с кефиром, и в животе                                    “р-революция”, по выражению Ольги. Срочно бежим обратно -                                         вдруг будет проверка! Идем в читалку, делаем домашние     задания                                  и смотрим, “кто с кем, кто в чем”. В читалке круглые сутки сидит                         Воронов, изредка засыпая за столом.       

 

16.00-17.00       После занятий ищем друг друга с Аликом  по всему факультету,                                             наконец, находим, едем обратно, блаженствуя в 111-ом.Выяснение                          отношений,  poco a pocо crescendo. Отдираясь по частям, Синьор                             уходит обедать, соскабливаю остатки Синьора.

 

17.00-21.00       Фланирую по улице Горького, захожу в магазины, дома сажусь за                             обед и после пререканий с тетей Наташей отказываюсь от супа,                                         зато, поставив перед собой книгу, уминаю хорошую сковородку                                  жареной картошки с мясом часа за полтора (а читала я тогда                                              полными собраниями сочинений - мама получала “информацион-                                   ный список “ для покупки книг в спецмагазине для начальников,                              за подпиской на книги стояли бешеные очереди). Иду  к Абовским                                потрепаться с дорогой подругой Иной.

 

21.00-24.00      Прихожу домой, Синьор уже звонил два раза, потом звонит  в                                              третий, ссоримся, миримся и “завтра, как обычно?”. Потом                                         приходит мама и, как всегда, приносит что-нибудь вкусненькое.

                          Мама обедает и полностью информирует меня о жизни и                                                       деятельности чьих-нибудь детей, а позже - С.А.Филатова,                                         маришкиного сына и моего любимого племянника.                                                                Полчасика играем в 4 руки. Мама очень устала и выдвигается                                              лозунг: “Давай лягим”. Бурные пререкания насчет того,                                                            оправлять постель или нет, я норовлю залечь с книжкой в одежде,                            но маму не проведешь -      она знает, что потом меня не                                                         добудишься. Ах, да! Забыла накрутить локоны. Покойной ночи.

 

Вскоре мы с Аликом действительно оказались в роли Ромео и Джульетты, т.к. мой дядя Сергей Сергеевич Скребков и Виктор Осиповис Берков затеяли продолжительную дискуссию о политональности на страницах музыкальных журналов и газет. Все музыковеды разбились на два лагеря, одни утверждали, что политональность есть, другие - что нет. Особенно все это стало заметно в Рузе, куда мы все поехали отдыхать зимой. Представители старшего поколения Монтекки и Капулетти друг с другом не разговаривали, а мы сАликом ходили, демонстративно взявшись за руки и целовались под елками, накрывшись одним пальто. Чтобы не повторять лишний раз общеизвестные фразы влюбленных, мы составили список “параграфов”:  от  ­§1    ­­- “Я тебя люблю” до §28 - “Ты меня не любишь”.

 

Второй курс пролетел как-то незаметно. Мы втроем - Алик, Ирка и я - составили сменную редакцию “Советского физика”. Наша факультетская стенгазета и теперь называется “Сов.физик” - вроде “Московского комсомольца”, да и редакция придерживается тех же взглядов, хотя большинство московских комсомольцев теперь стали российскими бизнесменами. Наша редакция в том же составе теперь работает в приложении “Физика” газеты “1 сентября”. Некоторое время в “Сов.физике” работала Наташка Щербакова, печатала материалы, но потом  ушла, т.к . к ней  был весьма неравнодушен главный редактор Н.П.Попцов и преследовал ее записками вроде “Дорогая моя подруженька Наташенька, ох, если бы ты знала все страдания мои!” Мы с Иркой были художниками, и рисовали заглавия в стиле развитого соцреализма. Однажды после первой выставки Рериха, на которую мы все стояли в очереди часов пять, мы решили сменить стиль и нарисовать заглавие в духе Рериха. Получилась, конечно, мазня, и в следующем номере газеты мы снова рисовали буквы, как на дензнаках. Пришел проверяющий из партбюро - без визы партбюро никакие мероприятия не проводились - и сказал нам: “Вот молодцы девочки, какое хорошее заглавие, а что сейчас висит? - сплошной абстракционизм!”  “Абстракционисты” скромно молчали.

Рисовали мы часто допоздна, так что гардероб иногда уже закрывался, и невостребованные пальто оттаскивались в Главное здание. Приходилось бежать довольно далеко по морозу, когда университетский термометр на башне показывал  минус 20 градусов. Хотя он мог показывать, что угодно. Петр Сергеич Моденов уверял, что в башне живет дед и передвигает стрелку ломом по своему усмотрению. В гардеробе иногда дежурили студенты и развлекались изготовлением объявлений.

- Сдай, сдай пальто, посмотрим, что ты сдашь завтра.

- Разденем студенток на 108,3% !

- Провалившиеся студенты с галошами обслуживаются вне очереди.

-Не оставляйте галош в рукавах пальто!

Позже, уже в 70-80-ых годах я продолжала работать в”Сов.физике” в том же амплуа в паре с Володей Пановым, ныне почтенным доктором наук, специалистом по туннельной микроскопии. Он все время норовил оставить мне заглавия скучных партийных и профсоюзных материалов, хитро заявляя: “Ну, Оля, ну, порисуй красненьким - у тебя так хорошо получается.” Чтобы больше не вовращаться к советской стенной печати, я опишу некий случай. В “Сов.физике” печаталась статья о ГДР. Честно посмотрев, как выглядит флаг этой страны, я оформила статью в желто-красно-черных тонах и сбоку пририсовада циркульный герб. На беду, некий аспирант из ГДР герба не заметил или не понял моего замысла и решил, что нарисован флаг ФРГ - он был такого же цвета, но без герба. Немец пожаловался в наше партбюро, разразился жуткий скандал. Напрасно я пыталась доказать, что художник имеет право на некоторую фантазию. Дискуссия велась в таком духе: “Вот если бы слева не было линии, это были бы просто цвета, а если линия есть, это уже знамя ФРГ”. Бедный наш сменный редактор А.Шишков получил строгий выговор и инфаркт после того, как ему отложили из-за злополучного флага защиту докторской диссертации на целый год. Я же вылезла сухой из воды, по-видимому, в партбюро решили - ну что спрашивать с беспартийного мазилки?

 

Математику на втором курсе у нас вел Б.М.Будак, он же читал лекции, мы его очень любили. В записной книжке встречаются и его афоризмы.

-   Оператор Лапласа можно представить себе, как некоторую мясорубку, в                  которую закладываются функции,проворачиваются, и получается новая                         функция.

-   Одна из сторон зловредно задает e, а другая сейчас же находит  N(e). В вы                          качестве такого сквнерного e выберем e=3/4.

-   Расходящиеся интегралы не есть такие интегралы, которые сразу следует                выбросить в мусорный ящик.

-   Вот маленький вектореночек.

-  Якобианчик у нас чему равен?

-   Судьба есть равнодействующая внутренних и внешних сил.

- (погас свет) Пробки не выдержали кратных и несобственных интегралов.

 

Физику продолжал вести Белянкин, наш знаменитый АГБ. На физпрактикуме появились новые задачи, довольно страшной был “Магнетрон”, который принимал А.И.Пильщиков, многих студентов погнал, зато хорошо помнится. На описании магнетрона был нарисован замученный студент и было написано “Магнетронутый человек”. Попадались и курьезы: в книге “Электронный микроскоп” Сушкина, между прочим, известного физика, делавшего классические работы с Фабрикантом, было черным по белому написано: “Электронный микроскоп в капиталистических странах используется для эксплуатации трудящихся и подготовки новой войны”.

Перед зачетами мы уже совершенно доходили, и Наташка, путаясь, спрашивала: “Сколько планков в одной постоянной?” а я ей вторила:”Надо посмотреть теорию водопроводного атома (водородоподобного).Занятная история получилась у нас с атомным практикумом, но это, кажется, уже на третьем курсе. Там вообще задачки редко выходили - то ли они были более сложными, то ли лаборант был плохой. Мы как-то делали задачку “Спектры атома водорода”, и неожиданно получили роскошные результаты - все линии серий были четко видны. Даже преподаватель удивился и поставил нам заслуженные пятерки. Правда эта фотопластинка была случайно расколота как раз в том месте, куда сходятся все линии, но все равно было хорошо видно. По этой пластинке сдавало не меньше 20 человек наших приятелей, которым не посчастливилось с этой задачкой; преподавалели уже знали нашу пластинку наизусть и ехидно спрашивали: “Что, снова разбили?” “Да вот разбилась ...“, - вздыхали студенты.

Второкурсники были уже большими специалистами  по сдаче экзаменов. На экзаменах было три степени знания: а/.Знать, что  идешь сдавать, б/. знать фамилию лектора и в/.ничего не знать, но знать где у тебя это записано. Это не шутка, я знала одного второкурсника, который, увидев, что в аудитории принимает его преподаватель, зашел, взял билет, нисколько не удивился тому, что он ничего не знает, расспросил соседей и сдал на трояк... за четвертый курс.   “Шпоры” в наше время были совершенно первобытные: мелко сложенные книжечки, иногда на резинке, чтобы быстрее убирались в рукав или под юбку. Не то, что сейчас, когда используются все достижения НТР: радио, магнитофоны, сотовые телефоны, компьютеры... Кто-то из преподавателей сказал: “Экзамен - это дружеская беседа двух людей, влюбленных в одну науку”... Я помню, как на экзамене по атомной физике я взяла билет, увидела. что я абсолютно ничего не знаю ни поодному из вопросов, совершенно спокойно, в какой-то отключке положила билет обратно и взяла другой. Преподаватель раскрыл рот и ничего не сказал, видно, решил, что у него галлюцинации. Получила 4 балла.

На втором курсе у нас был грандиозный зачет по физкультуре - мы сдавали нормы на значок ГТО (“Готов к труду и обороне”). Надо сказать, что с моей любовью к спорту и соревнованиям я долго выбирала секцию на первом курсе. Теннисной секции тогда не было, сначала я было выбрала романтическое фехтование, но потом мы с девчонками остановились на туризме. Эта секция была новой, и никто не знал, что с нами делать. Мы слегка бегали и прыгали, потом полгода занимались в бассейне и сдавали 400 м вольным стилем - спасибо нашим тренерам, научили меня не бояться глубины и плавать, как следует. По поводу бассейна мы с Ольгой сочинили, как водится, песню на мотив из нашего любимого “Возраста любви”

 

Мы в бассейне искупались и промокли все насквозь.

Как мы плавали-ныряли - ручки вместе, ножки врозь!

Полный носик, полный ротик, ушки, полные воды.

Мы и брассом, мы и кролем ни туды и ни сюды...

            Пабарам- пам-пам -пам памбарапампам.

Тонем!

Неужели в самом деле мы сейчас пойдем ко дну?

Неужели в самом деле жизнь загубим не одну?

Нет, такого не случится, и не быть такой беде,

Потому что наш учитель ходит с палкой по воде,

А мы и брассом, мы и кролем, баттерфляем и дельфином

Все плывем!

 

Щербакова выплывает плавным брассом. словно кит,

Сухаревская ныряет и в воде “тону!” кричит.

Их Калюжная спасает, но сама идет ко дну,

И вся тройка дружным хором под водой вопит: “Тону!”

            Пабарам- пам-пам-пам памбарапампам.

Тонем!

Неужели в самом деле мы сейчас пойдем ко дну?

Неужели в самом деле жизнь загубим не одну?

Нет, такого не случится, и не быть такой беде,

Потому что наш учитель ходит с палкой по воде,

А мы и брассом, мы и кролем, баттерфляем и дельфином

Все плывем!

 

 Осенью на втором курсе турсекция ходила в походы по воскресеньям под руководством Ильи Гинзбурга, выпускника физфака, работавшего временно на кафедре физкультуры и ожидавшего распределения в новосибирский Академгородок, который только создавался. Илья и сейчас там работает, если никуда не уехал. Во втором семестре кафедра физкультуры опять не знала, что с нами делать и поручила тому же Илье читать у нас теорию туризма (!) Занятия происходили так: Илья рассказывал нам разные байки из своей походной жизни, попутно объясняя, как ставить палатки и разжигать костры, а однажды принес рукописный сборник туристских песен, и мы их переписали в тетрадки в том числе “Кружку”, запрещенную“Пятую точку”, “Прощание с пятой точкой”, песни Александра Городницкого и Ады Якушевой. Однако зачет был по всей форме, и мне достался вопрос:”Что брать в зимний поход?” Помня наставления Гинзбурга и кое-какие сведения из “Спутника туриста”, я бодро ответила: “Две пары шерстяных носков!” и была отпущена с миром. Еще мы стреляли в тире из мелкашки и получили третий разряд.

Весной мы сдавали нормы ГТО. У спортивного Трехзального корпуса толпилась пропасть народу - весь курс, и каждый держал бумажку, где отмечались его результаты. Преподаватели сбились с ног, и, поскольку они не помнили большинство в лицо, мы этим пользовались и сдавали друг за друга. Легконогая Наташка бегала за меня 800 метров (я бы сроду не пробежала), зато я со своими бицепсами метала за нее гранату  и толкала ядро.